Неудачи удачного перехода

циснормативность

В фильме «Фальшивый оргазм» (Fake orgazm, 2010) гендерный акционист Lazlo Pearlman говорит очень важную, как мне кажется, фразу: «Я не могу сказать, что я не люблю свое тело. Потому, что сразу подумают про неудачный переход. А дело не в переходе. Оно стареет, краснеет, жирнеет — я далеко не всегда люблю его».

И это правда. Транс*люди, совершившие переход, в мире, пусть даже интерсекциональном и феминистическом, по-прежнему не могут сказать без неприятных последствий «я не люблю свое тело» или «мне в нем что-то не нравится».
Переход рассматривается как избавление если не от всех бед, то от всех телесных неурядиц. И вот тут возникает любопытный зазор: есть люди, которые считают свой переход неудачным по тем или иным причинам. И в данном случае «я не люблю свое тело» рассматривается как, по сути, недовылеченная, недоустраненная гендерная дисфория. Вот, попадись хирург получше/гены покрепче — глядишь, и удалось бы.
Но мне куда более интересно исследовать иной пласт людей — тех, чей переход они сами (и их окружение также) считает удачным, хорошим или даже идеальным. Такие люди по-прежнему вынуждены молчать о проблемах. Точнее, считается, что проблем у них нет.

Первое правило транс*комьюнити — никого никогда не подталкивай на транзишн. Это — крайняя мера. Забавно, что если раньше я считал такой ход попросту этичным, то сейчас вижу в нем и иной потенциал — в мире формируется достаточное количество ненормативных сообществ и многие люди сознательно отказываются от тех или иных бодимодификаций, тем самым ставя под вопрос незыблемость связи гендера и внешности. И это вполне себе квирная практика…

Когда я услышал Lazlo, я закричал: «Черт возьми, это оно! Я не один!».
Сказать даже внутри транссообщества, что тебе нравится твой переход, но вот если бы не некоторые моменты — строгое табу. При этом есть разделение этого «не нравится», которое оказывается в огромной степени гендерно-маркированным.
Например, транс
мужчина может не любить волосы на теле, которыми одарила его тестостероновая гормонотерапия, но не получит сочувствия. Реакция будет примерно такая «ну а что ты хотел? ты же мужчина!», «наоборот, это так маскулинно».
При этом если этот же транс*мужчина жалуется на то, что голос не сломался — получит сочувствие и, в какой-то степени, социальное поощрение — «да, ты правильный, ты хочешь быть настоящим и переживаешь, что где-то не хватает». В обратную же сторону хода нет. Обратная сторона — это всегда скрытый вопрос «а ты уверен, что не ошибся с переходом?».

Примерно это слышат многие транс*люди с альтернативной сексуальной ориентацией — мол, оставаться надо было по ту сторону баррикад. И в том, и в другом случае я вижу проявления бинарности и стереотипов, а так же того самого призрака пресловутого «ядерного тренссексуализма», по критериям которого «все равно, насколько страшным, лишь бы мужиком».

Я считаю и считал свой переход удачным, если не сказать счастливым. При этом, как оказалось, удачный переход — это, по мнению многих пожизненное отсутствие претензий к своему телу, своей внешности. И не просто отсутствие, но и постоянное восхищение всем, что вызвано практиками бодимодификаций и является гендерно маркированным.
Волосы — хорошо, хоть в йети превратись. Соски нечувствительны после мастэктомии — ну так у мужчин и так оно послабее будет. Прыщи…помню, как мне, измученному многолетней борьбой с акне тяжелой степени на мою жалобу о том, что как без них хорошо и что чем бы их вылечить, чтоб навсегда, близкий человек сказал «мальчикам прыщи к лицу, они их не портят», намекая на то, какие чудеса тестостерон сотворил с моим телом и что плата за них, взятая прыщами, незначительна.

Если посмотреть на ситуацию в квир-парадигме, то получается, что в случае перехода или отрицания паспортного пола идентичность человека нуждается в гипер-уверенности в ней (и гипер-поддержании этой гипер-уверенности изо всех сил). Пусть хоть ноги отваливаются, главное, чтоб отваливались как у лиц того гендера, куда я перехожу.
А эта гипер-уверенность имеет и другие подводные камни — тут и внутренняя транс*фобия, и сверхбыстрый бег на длительные дистанции от медицинских специалистов, которые могут подкорректировать то, что затронули практики перехода или просто считаются «врачами для какого-то определенного гендера», и самозапрет увлечений и бьюти-практик.

Каждый раз косо смотрю на маму, когда крашу ногти в черный — интересно, она вот сейчас, наверное, думает, что я ошибся, что я хочу вернуться, но держу марку или что я застрял между полами, словно они дощатые. А когда крашу в цветной — не смотрю. Потому что или не крашу или сразу стираю и возвращаю черный — страх за идентичность оказывается сильнее, чем желание эксперимента.
Каждый раз, когда говорю, что теперь куда сложнее познакомиться с человеком и что переход принес мне огромное количество одиночества как трансгею — чувствую свой стыд и чужое осуждение или сочувствие — ну да, транслюди всегда одиноки и никому не нужны.
Как будто я обязан быть образцово-показательным счастливым человеком. А если я не такой — значит, и переход мой — ложь, самообман и фикция.

И вот тут получается очень интересно: цисчеловек может делать все, что угодно, в том числе быть недовольным пубертатными изменениями или не отстаивать свою идентичность днями напролет, при том, что он не выходит за рамки гендерных ролей. А вот транс*персона, которая, так или иначе эти рамки если не сносит, то пошатывает, их же и вынуждена охранять.

Какой я вижу выход? Наверное, радикальные квир-практики, такие, как исследование своей идентичности на прочность, поиск границ и дальнейшая рефлексия их условности и зыбкости, расширение или отказ от последних вне зависимости от транс* или цисстатуса, и, наверное, самое сложное — подойти к зеркалу и сказать: у меня такой классный, самый лучший переход. И в нем присутствует не только то,  что  я люблю, он дал мне и то, что я не люблю. Именно это делает его (и меня) настоящим.

Александра Ясенева: Туалетные разногласия

В связи с некоторыми изменениями в законодательстве США (http://www.charlotteobserver.com/news/politics-government/article68401147.html , http://www.nationalreview.com/article/435385/transgender-students-title-ix-obama-administration-rewrites-it) в числе прочего обострились туалетные разногласия между транс*активист_(к)ами и отдельными течениями радикальных феминисток. Речь идёт о том, могут ли люди свободно посещать туалет в соответствии со своей гендерной идентичностью, или они обязаны идти в туалет, соответствующий присвоенному им при рождении полу. Радикальные феминистки, являющиеся сторонницами второго варианта, предполагающего половую сегрегацию в общественных туалетах, утверждают, что эти законы подрывают женские пространства, запуская туда потенциальных насильников, которым ничего не стоит объявить о какой угодно гендерной идентичности, если это поможет им получить доступ к телам женщин. Для обоснования этого тезиса привлекаются различные типы аргументов – от историй о сокращающихся с каждым годом женских сепарированных пространств до упоминания случаев насилия со стороны транс*женщин или тех, кто представляется таковыми ради преступных целей (http://femunity.livejournal.com/758655.html , https://outofmypantiesnow.wordpress.com/2013/10/28/when-is-90-not-substantially-all/).

В то время как насилие в отношении женщин со стороны транс*женщин действительно не может быть оправдано или замалчиваемо на основе одной лишь их принадлежности к транс* сообществу, обобщающие выводы обо всех транс*женщинах, которые зачастую делаются на основе этих печальных случаев, выглядят тенденциозно. Хотя, если честно, мне сложно представить, что противницам туалетного равноправия было бы комфортно, появись в женском туалете гегемонно-маскулинный транс*мужчина, но вся дискуссия, как правило, строится преимущественно вокруг права транс*женщин на посещение женских туалетов. Я уверена, что причина этому – предубеждение в отношении транс*женщин. Мы недостаточно «чисты», недостаточно надёжны, потому что имеем тёмное и мутное прошлое с т.з. гендерного опыта. Возможно, у нас и в настоящем имеются какие-то неотрефлексированные островки мужской социализации (большего или меньшего размера), представляющие опасность для женщин. Наконец, пожалуй, самый весомый аргумент состоит в том, что, открывая транс*женщинам доступ в женские туалеты, мы сталкиваемся с проблемой различения транс*женщин и мужчин-самозванцев, притворяющихся женщинами с целью облегчить себе задачу совершения сексуального насилия или других противоправных действий с сексуальным подтекстом (например, эксгибиционизм или видеосъёмка). Мы не можем опираться ни на документы, ни на пасс, ни на какие-либо другие внешние признаки, если не хотим дискриминировать транс*женщин, разделять их на категории «правильных» и «неправильных». Таким образом доступ в женские туалеты смогут получить действительно не только транс*женщины, но и злоумышленники, и это проблема, которая должна обсуждаться серьёзно. Но что гораздо реже вспоминается в этих спорах, так это то, что насильники-самозванцы представляют угрозу в т.ч. и для самих транс*женщин, поэтому наш голос тоже значим в вопросе о том, как сделать туалеты безопасными для женщин в целом, и решать эту проблему стоит вместе. По сути, я не вижу здесь антагонистических противоречий между стремлениями транс* и нетранс* женщин. И тем, и другим нужны безопасность и возможность справить нужду. И те, и другие опасаются стать жертвой насилия. Так почему бы не обсудить это вместе?

В целом, логика против предоставления транс*женщинам доступа в женские туалеты хоть и не безупречна, но по крайней мере понятна. Однако когда возникает аргумент о подрывании женских пространств, меня каждый раз мучает вопрос: о чём они говорят? Разве сегрегированные туалеты были завоеванием второй волны феминизма? Конечно, марка «женский» на туалет на культурном уровне защищает это пространство от вторжения мужчины-насильника – женщины могут закричать, потребовать его покинуть помещение и т.д., но это не является действительной защитой в случае, если мужчина решительно настроен совершить изнасилование. Его уголовный кодекс-то не может остановить, не то что бирка… тут нужны меры посерьёзней и понадёжней – например, тревожные кнопки и камеры над умывальником. И, наконец, разве туалет является пространством, где женщины собираются вместе без мужчин ради самоорганизации, разве здесь происходит рост самосознания? Нет, чёрт возьми! Это же туалет! Сюда приходят, чтобы справить естественную нужду.

Выше мы рассмотрели феминистские аргументы в пользу сохранения туалетной сегрегации. Однако, есть и феминистские аргументы против. Почти каждая женщина, которая когда-либо пользовалась общественными туалетами, наверняка замечала, что очередь в женский туалет всегда длиннее, чем в мужской. Многие женщины по этой причине даже ходят в мужские туалеты, когда представляется такая возможность. Но наличие туалетной сегрегации позволяет мужчинам расценивать их как нарушительниц. Нарушительниц, которые заслуживают наказания. И как точно таких же нарушительниц расценивают транс*женщин – не важно идут они в женские туалеты или мужские. И это подтверждается исследованием, опубликованном в 2013 году в журнале общественного управления и социальной политики, в котором приведены результаты опроса, согласно которым 70% трансгендерных респондентов из столицы США, Вашингтона, подвергались словесным угрозам или насилию в общественных туалетах, или же им было отказано в доступе в таковые. Но пол беды, если после отказа есть куда пойти. А если совсем некуда?

Удивительно, насколько сегодня само собой разумеющимся для нас представляется тот факт, что естественная нужда естественным образом приводит к идее преобразования публичного пространства путём организации общественных туалетов. Однако, например, в США до 1887 года туалеты на рабочих местах были только (!) для мужчин, и ситуация исправилась по большей части лишь к 1920-м. В какой-то мере это было наследием викторианской эпохи, когда считалось, что нет смысла строить туалеты для женщин, т.к. они предпочитают находиться дома и редко появляются на публике. Ничего удивительного в том, что это действовало в духе самосбывающегося пророчества, и женщины в самом деле реже находились вне дома из-за «мочевой привязи» – необходимости согласовывать свои действия, передвижения и приём воды и пищи с требованиями мочевого пузыря и социально-приемлемыми возможностями их удовлетворения. Конечно, и тогда выкручивались – использовали походные утки и прочие специальные приспособления, но в целом всё это достаточно усложняло жизнь.

Удивительно, какое страстное возмущение вызывают инициативы некоторых западных феминисток в направлении того, чтобы добиться от мужчин, чтобы те писали сидя и не пачкали унитазы и окружающее пространство (http://pelageya.livejournal.com/1174840.html , http://www.spiegel.de/lebenundlernen/schule/pinkel-debatte-in-norwegen-wann-ist-ein-mann-ein-mann-a-441799.html). В этих же дебатах зачастую всплывает упоминание специальных приспособлений для женщин, позволяющих писать стоя. Всё вместе это рассматривается как угроза маскулинности и покушение женщин на самое святое – право писать стоя. Казалось бы, какой вздор! Откуда у мужчин такая навязчивая идея настаивать на своём исключительном праве на мочеиспускание стоя? Однако если рассмотреть эту лёгкость и гибкость мочеиспускательного процесса как элемент в общей картине, то всё приобретает смысл – мочевая привязь женщин, неравенство в доступе к общественным туалетам, всё это способствует поддержанию того пошатнувшегося за последнее столетие состояния, при котором женщина обязана согласовывать свои активные действия в общественном пространстве с возможностями удовлетворения естественной нужды, обязанности, от которой мужчина избавлен в силу организации этих общественных пространств. И если мы вспомним ту мысль, которую Андреа Дворкин излагает в тексте «Ночь и опасность», о том, что свобода передвижения является самой фундаментальной свободой и всякая свобода начинается с неё, то всё это приобретает совершенно иной смысл: исключение какой-либо группы людей при планировании общественных туалетов исключает её тем самым из общественной жизни.

Сейчас в аналогичной ситуации исключённости из публичных пространств и отрицания права на справление естественной нужны находятся транс*люди. Точно в такой же ситуации, в какой в позапрошлом веке находились женщины в США. Почему нельзя гендерно-нейтральные туалеты сделать дополнительно к мужским и женским? Это бы означало публичное признание существования транс*людей и законности наших естественных прав. Конечно, консервативные круги во власти не могут позволить допустить нечто подобное. Однако добиться существования индивидуальных гендерно-немаркированных туалетов в ряде случаев представляется более реализуемым. Тем не менее эта стратегия мне представляется наиболее перспективной на данном этапе, особенно учитывая тот факт, что дополнительные гендерно-нейтральные туалеты помогли бы не только транс* людям, но и гендерно-неконформным людям, а также позволили бы более гибко балансировать длину очередей в мужские и женские туалеты. Тем более, если позиционировать их не как «туалеты для трансгендеров», а как туалеты для всех и оставить гендерно-сегрегированные туалеты для тех, кому не комфортно присутствие людей другого пола или гендера в столь интимном и одновременно публичном пространстве, то это с одной стороны не поставит транс* людей перед необходимостью вынужденных каминг-аутов, а с другой стороны сохранит сегрегацию для тех, кому это важно, и, наконец, обеспечит всем возможность справлять нужду в общественном туалете, минимизируя возможные риски физического и вербального насилия.

Если обратиться к истории, то представляется чрезвычайно любопытным тот факт, что когда в 1970ых годах американские феминистки проводили кампанию за принятие конституционной поправки о равных правах для женщин (т.н. “ERA”), которая запретила бы дискриминацию по половому признаку на конституционном уровне, консервативная активистка Филлис Шлэффли и другие оппоненты поправки настаивали на том, что принятие ERA ознаменует конец половой сегрегации туалетов. Их настолько беспокоил этот вопрос, что даже в своих листовках, призывающих голосовать против ERA они называли его «Законом общих туалетов». Как получилось так, что аргументы антифеминистских движений 70ых вошли в повестку современных феминисток? И почему несмотря на отсутствие однозначности в вопросе за или против, транс-эксклюзивные радикальные феминистки продолжают придерживаться именно политики туалетной сегрегации? Я не знаю истины, но могу предположить, что сохранение пространств, сегрегированных по половому признаку, способствует сохранению актуальности половой политики. Это своеобразная точка укоренения. В последние десятилетия в связи с развитием интернационального транс* движения, захватом академии квир теорией и повсеместной заменой половых терминов терминами гендерной идентичности происходит формирование общественного дискурса таким образом, что говорить о проблемах радикально-феминистской повестки становится чрезвычайно трудно. Дискурс времён второй волны феминизма был комфортен для данной повестки – поставленные в рамках него проблемы выражались чётко, лаконично, взаимосвязано, не порождая того гигантского объёма проблем, которые возникают при их проговаривании в современном мире усложнившейся гендерной структуры. Причём большая гибкость и разнообразие в сферах идентичностей и смешанного опыта гендерной социализации зачастую затушёвывают, а то и вовсе выводят за скобки вопросы пола, репродукции и структурных отношений власти, которые возникают на данном базисе. В этой связи становится понятным гнев радикальных феминисток, чувствующих, как почва уходит у них из-под ног, и цепляющихся за последние островки сегрегированных половых пространств. Мне жаль признавать это, но в этом есть ответственность в т.ч. и транс* движения, которое формировало свой дискурс, не считаясь с потребностями женского движения, хотя в большей степени эта ответственность относится к тем интеллектуал_кам и академии, которые давали теоретическое оформление сдвига парадигм. Конечно, на бытовом уровне эти проблемы ощущаются пока не так остро, как в интеллектуалистской среде. Однако, что будет, если понятие «женщина» лишится какого-либо реального социально-распознаваемого содержания, но гендерно-половые отношения останутся прежними? Проблемы никуда не исчезнут, но мы потеряем язык, описывающий патриархатную систему угнетения, а значит и знания, необходимые для организации борьбы с ней.

И вот мы здесь. В ситуации, когда радфем хотят вернуть былую силу и славу и завершить дело женского освобождения, а транс* люди просто хотят пописать, не подвергаясь насилию – юридическому, физическому, психологическому, вербальному… Транс* люди имеют на это право, как и все люди. Как и все люди, транс* люди не должны подвергаться пыткам или лишаться возможности удовлетворить свои базовые человеческие потребности. «Не за счёт женщин!» – ответят радикальные феминистки. «Но маргинализуемые группы не имеют ресурсов для борьбы, и ваш долг как привилегированных…» – парируют им интерсекционалист_ки. Я лишь вздохну. Есть ли выход из этого тупика, или самая возможность диалога между нашими движениями отсутствовала изначально? Я верю, что есть. Но он потребует движения с обеих сторон: с одной стороны, если радикальные феминистки перейдут от укоренения за дискриминационные в отношении транс* людей практики к новой половой и гендерной политике, учитывающей вызовы современного мира, и, возможно, идеи таких классиков радикального феминизма, как Андреа Дворкин и Суламифь Файерстоун о поле как классе, а не касте, могут оказаться чрезвычайно плодотворными здесь; с другой стороны, если транс* движение будет готово к открытому и честному диалогу о тех теоретических предпосылках, на которых оно базируется, к обсуждению их в свете феминистской критики и соответствующему преобразованию. Если транс* движение будет готово если не отвечать, то по крайней мере крепко думать, а не убегать или отмахиваться от неудобных вопросов и меняться, чтобы быть способными выражать интересы транс* людей и добиваться их реализации в рамках общей антипатриархатной борьбы. И, конечно, всё это касается далеко не только туалетов. Но прежде всего, это потребует прекращения демонизации друг друга, желания слушать и слышать, а не развешивать ярлыки и создавать жупелы.

В конечном счёте, это пошло бы на пользу обоим движениям, поскольку любой конфликт – это прежде всего возможность через глаза оппонента взглянуть на самого себя. И лишь такая радикальная рефлексия может привести к радикальным изменениям.

Александр Берёзкин: «Принимая, что ты интерсекс, ты понимаешь, что ты представляешь собой разнообразие природы, её вариативность, а не болезнь»

intersex flag

Комментарий Яны Кирей-Ситниковой: Это интервью получилось таким огромным, что к нему необходимо сделать введение. 1 сентября 2016 года мы с Сашей встретились в Бруклине и поговорили на волнующие нас темы в течение примерно двух часов. Саша в данный момент постоянно проживает в Нью-Йорке, а я там провела несколько месяцев, начиная с апреля, и ещё приезжала несколько раз раньше, так что мы много раз встречались лично и переписывались в интернете. В последнее время Саша посетил большое количество англоязычных конференций и познакомился с большим числом интерсекс-активисток и активистов, однако из-за высокой занятости у него не было времени изложить все эти новые знания и идеи в письменном виде. Поэтому уезжая из Нью-Йорка, я решила провести это интервью, чтобы эти знания не пропадали для русскоязычного интерсекс-движения. Круг тем, которые мы успели обсудить, довольно многообразен. Это и более фактологические вопросы о том, чем занимается ARSI [Ассоциация русскоязычных интерсекс-людей, организация, которой Саша руководит] и с какими трудностями сталкиваются интерсекс-люди в России, как происходит взаимодействие с медиками, с трансгендерным и ЛГБ-движением. Но также были вопросы теоретического плана, которые лично мне были более интересны и при обсуждении которых наше интервью иногда перетекало в диалог: о терминологии, о социальной сконструированности диагнозов, о депатологизации и биополитике, об идентичности «интерсекс», её границах и политике идентичностей, об интерсекс-людях, которые делают трансгендерный переход… Я знаю, что в век Твиттера длинные тексты не пользуются популярностью, однако мне самой нравятся такие подробные интервью, и я надеюсь, что среди читающих найдутся те, кто разделяет мои вкусы. Пользуясь случаем, скажу, что я считаю, что активист(к)ам нужно чаще проводить такие интервью между собой, потому что к сожалению, профессиональные журналист_ки очень редко готовы публиковать развёрнутые комментарии и теоретические рассуждения, тем более не на злобу дня… и ещё реже они задают вопросы, на которые интересно и приятно отвечать. На этом моё вступление закончено.

Комментарий Александра Берёзкина: Мне нравится это интервью, так как это возможность затронуть темы, которые лично меня волнуют или волновали в тот момент времени. Также это возможность артикулировать некоторые важные моменты как информационного, так и стратегического характера. Третье, обозначить те пункты, над которыми стоит отдельно подумать и может быть (когда будет время) уже расписать их в статьи и исследовательские проекты. И последнее, приятно поговорить с человеком, который/ая разделяет с тобой контекст и может задать вопросы, заставляющие пересмотреть твоё прежнее отношение к реальности. Это одно из таких интервью – размышлений.

— Вводный такой вопрос у меня: чем занимается сейчас АРСИ, какие были проекты за последний год, чего достигнуто?

— Окей, хорошо, попробую ответить. Так, чем сейчас занимается АРСИ?… Вчера только подписал соглашение о создании сайта с международной некоммерческой организацией Out in Tech, мы надеемся, что сайт будет включён 10-го сентября, потому что союзницы и участницы АРСИ давно уже мотивируют меня создать сайт, а я всё никак не могу это сделать… [На момент публикации интервью сайт уже работает по адресу: http://arsintersex.org] Наш юрист Илья Савельев направил заявку в фонд Мемориал для разработки брошюр и листовок по теме «Интерсекс и права человека». Мы надеемся, что он получит этот грант, и мы сможем это сделать, начиная с конца сентября [На момент публикации интервью стало известно, что в получении гранта было отказано]. Также недавно был также заключён контракт на перевод книги Джорджианны Дэвис «Contesting Intersex» на русский язык, и сейчас идёт перевод… в том числе, Яна, спасибо тебе за инициацию проекта и за его курирование. На сегодняшний день переведены две главы. Третья глава уже практически переведена одной из участниц АРСИ так что три из шести это уже хорошо… В этом году участницы АРСИ Надежда Цой и Екатерина Агафонова провели семинары о трансфобии и интерсексфобии с ЛГБТ-активистами и профессорками университетов и социальными работниками. Обсуждали, что такое интерсекс, как происходит взаимодействие с трансгендерным сообществом, какие проблемы возникают… Учитывая что Катя практикующий психолог, она проводила специальные психологические тренинги на эту тему. Также участницы АРСИ консультируют насчёт терминологии, иногда во Вконтакте и в Фейсбуке к нас обращаются люди и спрашивают, как писать то или иное слово, что правильно, «интерсекс» или «интерсексуальность», за консультациями по различным интерсекс-вариациям… и мы отвечаем как можем. Ещё одна участница АРСИ Ирина сейчас проводит опрос интерсекс-людей об их потребностях и проблемах и готовит результаты этого исследования для конференции в Англии [Университет Суррея, семинар «After the Recognition of Intersex Human Rights»], после чего они будут опубликованы на сайте. Пока мы набрали там небольшое число человек, если не ошибаюсь, пятнадцать… это пилотажная группа, но она даст нам понять, что происходит. Что ещё? Делаются переводы различных статей, например, Ира перевела часть книги австралийских авторов по теме интерсекс [Intersex: Stories and Statistics from Australia, перевод на русский]. Яна, спасибо тебе, перевела текст по интерсекс-людям в тюрьмах… [отчёт правового проекта им. Сильвии Риверы «Трансгендерные и интерсекс* люди в мужских тюрьмах штата Нью-Йорк»]

— Ну, там интерсекс-люди только в названии…

— Всё равно, большое спасибо… И Юля Пустовит, украинская интерсекс-активистка, глава интерсекс-организации Egalite Intersex Ukraine [в настоящий момент не входит в АРСИ], сделала перевод текста по МКБ [Международная классификация болезней]: как интерсекс-активисты работают с МКБ, проблема депатологизации и так далее… Всё это можно найти в нашей группе либо Вконтакте, либо в Фейсбуке, я надеюсь, что потом всё это будет висеть на сайте. Ещё что? Иногда ко мне лично обращаются люди за помощью насчёт юридических вопросов или психологической помощью, я стараюсь найти специалистов, которые помогли бы решить проблему. И ещё… Илья начинает проект по исследованию российского законодательства, насколько оно применимо к проблемам и потребностям интерсекс* людей, к правам пациентов и правам людей с ограниченными возможностями. По-моему, всё.

— Я вижу, что в группах ты регулярно постишь про то, как вы общались с другими интерсекс-организациями в России. Можешь рассказать, как происходит взаимодействие с ними?

— Да, я забыл, это то, чем я занимаюсь… Помимо документационной работы, работы с грантами, с различными бумажками, координированием проектов, я взаимодействую с организациями как зарубежом, так и в России. В России я пока в основном взаимодействую с ЛГБТ-организациями, есть контакты с медицинским центром, но пока я до них не дошёл, а также я общаюсь с интерсекс-группами и инициативами. На территории бывшего Советского Союза есть пять различных интерсекс-инициатив… Почему на территории бывшего Советского Союза? Потому что руководители некоторых из этих инициатив проживают не в России. Есть форум синдрома Тёрнера-Шерешевского, это форум людей с вариацией Тёрнера 45,X0. Потом есть форум «Всё о гипопсадии». Есть ещё форум синдрома не синдрома, а вариации, но они так себя называют... — Кальмана и Майера-Рокитанского-Кюстера-Хаузера (СМРКХ)… и ещё есть «Группа поддержки интерсексуальных людей». На призыв взаимодействовать с нами, обмениваться информацией… откликнулась только «Группа поддержки интерсексуальных людей». Две другие организации это «Синдром Тёрнера» и «Всё о гипопсадии» это скорее нейтральный ответ: «Да, нам интересно, да, мы хотим сотрудничать, но мы пока не готовы распространять вашу информацию. Но при этом мы принимаем эту терминологию, принимаем правозащитный подход и в принципе готовы сотрудничать». Две других это «Майера-Рокитанского» и «Кальман» жёстко против, они не хотят причислять себя к интерсекс-вариациям вообще, они используют патологизирующую терминологию: в лучшем случае это «Нарушения формирования пола» [НФП; англ.: Disorders of sex development, DSD], а в «худшем» это «гермафродитизм», признание себя неполноценными, частью (привожу дословно цитату) «деградации общества»… то есть очень сложно. Но меня радует, что есть те, кто откликается. Если не откликаются, в любом случае я им даю контакты, что если вам потребуется психолог или юрист, мы можем попробовать найти вам информацию.

— Из одного только этого твоего перечисления видно, что интерсекс-сообщество очень не однородно. Можешь ли ты подробнее рассказать про различия, про дебаты внутри сообщества?

— Дебаты… Это хороший вопрос. В России дебаты только начинаются, и АРСИ фактически является инициаторкой этих дебатов, потому что мы вводим новую терминологию, новый язык. Не все это признают, и начинаются обсуждения. Так как я нахожусь сейчас в США, то я участвую в англоязычных дебатах. Недавний пример: когда я задал вопрос, насколько вариация Майера-Рокитанского относится к интерсекс-вариациям (просто чтобы уточнить и получить дополнительную информацию), начались обсуждения по поводу того, какой язык лучше использовать, НФП или интерсекс… То есть даже в американском интерсекс-сообществе, которое уже насчитывает историю 25 лет с первых интервью Хиды Вилории [руководитель_ница организации OII-USA] и выступлений интерсекс-активистов в бостонском протесте в 90-х [26-го октября 1996 года в Бостоне состоялась первая в Северной Америке демонстрация интерсекс-активисток, направленная против ежегодной конференции Американской академии педиатрии; в честь этого события теперь ежегодно 26-го октября проводится День информирования об Интерсекс, или Intersex Awareness Day] до сих пор они обсуждают, какая терминология лучше, почему лучше, когда лучше принимать и когда это лучше не принимать, некоторые считают себя интерсексами, другие себя интерсексами не считают… Я был на группе поддержки для людей с вариацией Кляйнфельтера, такой же как у меня… там были родители интерсекс-детей, которые говорят: «Когда мы слышим слово интерсекс, мы думаем сразу же о нетипичных гениталиях», и потому они задаются вопросом: «Как можешь ты с вариацией Кляйнфельтера называть себя интерсексом?» Я им объясняю, что это такой зонтичный термин, который объединяет людей, рождённых с разными хромосомными вариациями и с вариациями развития гонад и гениталий, и что это такой правозащитный, социально-адвокационный термин. Но для них это жёсткая привязка к медицинскому термину, потому что «интерсекс» был введён изначально медицинскими специалистами Яна хорошо писала об этом в своей статье по терминологии. Джорджинна Дэвис в своей книге «Contesting Intersex», которую мы переводим, отлично показала причины этого разброда… Ещё в 2005 году часть интерсекс-активистов была за разработку терминологии «Нарушения формирования пола». Они считали, что это поможет снять лишнюю стигматизацию с интерсекс-сообщества и поможет сотрудничать с врачами. Но вышло совершенно по-другому, потому что само наименование disorders — то есть болезнь, расстройство лишь прибавило негативной стороны к восприятию интерсекс-сообщества… Люди выбирают НФП, потому что это, во-первых, помогает сотрудничать с врачами, которые когда как мне говорила Anne Tamar-Mattis, директор юридического отдела американской организации InterAct она говорила: «Когда американские врачи слышат слово «интерсекс», они называют меня радикальной активисткой и не хотят со мной сотрудничать… Как я могу исправить эту ситуацию? Я использую терминологию НФП». Они используют это в стратегических целях. То есть если вы хотите получать нормальные медицинские и социальные бенефиты, вам нужно использовать терминологию НФП. Другой вопрос это отношение к ЛГБТ и ЛГБТИ «интерсекс» включается в аббревиатуру ЛГБТИ. Это значит, что интерсекс-человек или интерсекс-ребёнок будет относиться к сообществу ЛГБТ. В Америке, какой бы она ни считалась прогрессивной страной, во многих штатах до сих пор сильная дискриминация ЛГБТ и существуют фобии, поэтому родители не хотят привязывать своего ребёнка к дискриминируемому сообществу. Плюсы это то, что принимая, что ты интерсекс, ты понимаешь, что ты представляешь собой разнообразие природы, её вариативность, а не болезнь, у тебя нет каких-то отклонений и патологий, ты свободный человек, ты можешь позволить себе быть тем кем ты хочешь, и это большой плюс к позитивной самоидентификации. Это признание своих прав, защита своих прав. То есть очень сложно, есть плюсы и минусы… Я пытался объяснить родителям интерсекс-детей, что когда вы отрицаете эту терминологию, вы лишаетесь, например, поддержки закона о запрете дискриминации в городе Нью-Йорк, где говорится о том, что интерсекс-люди защищаются от дискриминации. Но если вы себя не считаете интерсекс-людьми, то как вы можете подпасть под действие этого закона? То есть это очень большой диалог, это не только в американском сообществе… Споры о терминологии ведутся в Европе, споры о терминологии ведутся в Китае, споры о терминологии ведутся в Африке… В том числе потому что интерсекс — сама приставка «интер-» означает «между» — то есть получается «между полами», и это как-то не сочетается с внебинарной позицией, что интерсекс это не третий пол, а это просто иная вариация человеческого существования. Как это согласуется, и давление медицинского сообщества, и всё вместе… Я думаю, мы только в начале процесса создания языка и создания единой терминологии, и это ещё может быть долго.

— Мне ещё хотелось бы уточнить про терминологию. Как я понимаю, «интерсекс» это зонтичный термин, а «нарушения формирования пола» это по отдельности какие-то группки?

— Да, это очень интересно. Интерсекс пытается быть термином, объединяющим различные интерсекс-вариации. А «нарушения формирования пола» это, грубо говоря, медицинский перечень различных будем говорить медицинским языком «синдромов». Если просто даже посмотреть страницу в Википедии, это просто перечисление различных «синдромов». И тут ещё очень интересны сами определения… в определении «интерсекс», которое даёт ООН [Справочный материал: Интерсекс], там фактически идёт классификация по трём группам: люди с хромосомными вариациями, люди с вариациями гонад и люди с вариациями гениталий, хотя есть пересечения там и здесь, но они как бы три такие группы выделяются. А «нарушения формирования пола» это просто список вариаций, и это мне напоминает МКБ.

— То есть эта терминология разбивает интерсекс-сообщество на мелкие группки?

— Да, и это затрудняет коммуникацию между этими группками и создаёт конфликты. Например, люди с вариацией Кляйнфельтера часто именуют себя «KS-47,XXY-мужчина» [KS = Klinefelter syndrome], или с вариацией Тёрнера «45,X0-женщина». То есть они пытаются с одной стороны как-то себя назвать, если их не совсем устраивает понятия «мужчина» и «женщина», с другой стороны, они пытаются дистанцироваться от термина «интерсекс». Но если учесть, что распространённых вариаций насчитывается где-то около сорока… это очень комплексные идентичности. Или вот насчёт вариации Кляйнфельтера: есть вариация 47,XXY, а есть вариация Кляйнфельтер-47,XXY, и это разные вариации. Они имеют разные фенотипы и разные, так сказать, физиологические последствия для развития тела. Мы не можем сказать, что люди с вариацией 47,XXY это то же, что люди с вариацией KS-47,XXY.

— В связи с этим я хочу задать вопрос, который мы уже как-то обсуждали раньше: почему важно именно те признаки, которые входят в понятие «вариация Кляйнфельтера», объединять в единую категорию, в единый диагноз? Почему нельзя какие-то последствия обозначить в рамках отдельных категорий… например, остеопороз… почему он должен включаться в диагноз «вариация Кляйнфельтера» и не может быть, к примеру, быть «человек с кариотипом 47,XXY» и отдельно с диагнозом «остеопороз»? [Пояснение: здесь идёт речь о социальной сконструированности диагнозов]

— Считается… это опять же считается на основании медицинских исследований, докладов, того, что медицинская наука производит на протяжении многих лет… считается, что люди с вариацией 47,XXY больше предрасположены к остеопорозу. То есть причина и следствие. Причина что ты рождаешься с этой вариацией, следствие у тебя скорее всего будет остеопороз.

— Но может и не быть?

— Но может и не быть. Но в большинстве случаев считается, что может. Вот это вот «в большинстве случаев» основывается на медицинской статистике… Как это можно отделить… и нужно ли это отделять? А если не отделять, то как избежать медикализации? Я не знаю. Это для меня открытый вопрос. Вот ещё момент… меня ещё интересует другое взаимодействие: между вариациями и ментальным здоровьем… Например, считается, что у людей с хромосомными вариациями имеется предрасположенность к спектру аутизма, Аспергеру и другим ментальным особенностям. И меня интересует, это медикализация или это реальность? На чём эта реальность основывается? На каких медицинских докладах? Как проходят исследования? Как строится выборка? Как строится контрольная группа? В прошлом году я посетил конференцию по хромосомным вариациям, которая проходила в Балтиморе, и там выступала генетик, представительница университета Джона Хопкинса. Она говорила о том, что некоторые исследования о ментальных последствиях для людей с вариацией Кляйнфельтера проводились на группах, которые были взяты из специальных клиник, из тюрем… Делались выводы без соотношения с контекстом, а потом на основании этого разрабатывались соответствующие медицинские протоколы, и это влияло на судьбы других людей. Например, для меня было удивлением узнать, что в некоторых американских школах в некоторых штатах детишкам с вариацией Кляйнфельтера дают специальную категорию, насколько они могут обучаться и общаться со сверстниками. Это приводит к ограничению возможности обучения, общения… И эта категория как ярлык, который потом тебе просто мешает социализироваться в жизни и создаёт массу проблем… Мне хочется понять, для чего это делается, насколько эти связи реальны… возможно, это шаг к тому, о чём ты говоришь, думать о физиологических последствиях отдельно от самих вариаций…

— Просто вот для меня называть себя и строить свою идентичность относительно имени какого-то учёного… было бы не очень приятно.

— Я понимаю… но здесь это играет роль некого маркера, обозначающего биологическую индивидуальность… физиологические характеристики, которых нет у другой вариации. Как тогда люди смогут заниматься профилактикой, если они не будут знать о своих биологических последствиях? Вот мы сидели на группе, обсуждали: вот проблема с костной системой, остеопороз, зубы, кровяное давление… Это сложный вопрос, но прежде чем отменять, мы должны разобраться в связях между причиной и следствиями, насколько всё это взаимосвязано и насколько эффективна будет альтернатива. К сожалению, описание различных вариаций это чисто медицинское описание. Разработка нового небинарного интерсекс-языка это задача будущего… как это будет,  я не знаю. Ладно вариация Кляйнфельтера… а как можно, например, «экстрофия мочевого пузыря» описать в непатологизирующих терминах? Или скажем «дисгенезия гонад»? На мой взгляд, один из ответов лежит в описании самой вариации. Что это? Как расшифровывается эта вариация? И брать название вариации на греческом или латинском языке. Смотреть существующее название, словари, искать синонимы… Например, слово «синдром» это «совокупность симптомов, характеризующих определённое болезненное состояние организма». Из этого определения нам нужно найти синоним слова «симптом» и заменить слово «болезненное». Затем подумать над новой формулировкой термина «синдром», или придумать другой.

— То, о чём мы сейчас с тобой говорим, можно в более общем смысле описать как депатологизацию. Можешь рассказать подробнее об этом движении?

— Всё, что я знаю, я читал по программным документам организаций, занимающихся интерсекс- и транс-депатологизацией… То, что я знаю насчёт интерсексов, это изменение языка, потому что в МКБ до сих пор есть такие слова как «химера» или «врождённая аномалия» или «гермафродитизм», и замена на более «нейтральное» «нарушения формирования пола». Также Мауро Кабрал, директор международной организации GATE и интерсекс-активист, говорил о том, чтобы перенести одни категории интерсекс-вариаций в другие… что-то объединить, кое-что убрать. В России депатологизация сталкивается с работой медицинской системы. У меня было письмо от одного человека, которому уже под 50 лет, и он спрашивал о том, как ему получить инвалидность, потому что у него нет денег и доступа к качественной гормональной терапии. И тут получается, с одной стороны, мы за депатологизацию, но в решении проблем интерсекс-людей я придерживаюсь точки зрения, что нужно помочь этим людям. Если этому человеку нужно получить медицинскую помощь через инвалидность, то я скорее помогу ему получить знания, как ему добиться этого, чем говорить ему, что это паталогизация, это плохо… Пока нужно решать проблемы на локальном уровне. Это противоречивая ситуация, она очень сложная, и я пытаюсь найти баланс. В этом плане, повторюсь, мне нравится американская организация InterAct, которая говорит: «Да, мы знаем, что НФП это плохо, но когда мы работаем с врачами, мы вынуждены использовать эту терминологию, потому что быть только в окружении врагов, мы не сможем изменить общество».

— Как вообще выстраивается взаимодействие интерсекс-сообщества с врачами, насколько можно бороться с их авторитетом и биовластью, и насколько вообще это нужно?

— Это нужно для позитивного самовосприятия самих интерсексов и для прекращения «нормализирующих» операций, для прекращения обязательной гормональной терапии, которая иногда начинается с младенчества… Как с этим бороться? Как международное интерсекс-сообщество с этим борется? Они делают исследования, выпускают доклады, в том числе швейцарская организация Zwischengeschlecht, которая ежегодно публикует доклад о последствиях медицинских операций в отношении интерсекс-людей. Они находят дружественных врачей и медицинских экспертов, которые занимаются такими исследованиями, проводят специальные конференции, где одни врачи обучают других врачей, где врачи взаимодействуют с активистами и интерсекс-людьми, слушают их истории и пытаются изменить свои практики и протоколы. Например, я был на конференции в Денвере в этом году, которая была организована интерсекс-группой AIS-DSD, там были представители детской клиники в Колорадо, и они рассказывали о том, как они меняют свои медицинские практики лечения, как они пытаются услышать нужды самих интерсекс-людей. Ещё другой момент связан с самим развитием медицины и биотехнологии об этом говорили на конференции в Балтиморе если медицинские специалисты делают акцент на индивидуальных потребностях, на индивидуальных различиях, то они лучше понимают функционирование этих различий и могут двигать науку в развитие. Если же они называют это патологией, обобщают и дают ярлык, говорят: «Нам это не интересно, мы и так знаем, что это такое», то они себе сами ставят барьеры в развитии научного знания. Поэтому изменить медицинское сообщество можно изнутри и извне. Извне это принятие соответствующих законов, каких-то рекомендаций, которые показывают, что то, что вы делаете, это может причинить вред людям. Изнутри это изменение мнений медицинского сообщества и медицинских знаний. И очень важно, что сейчас прошу прощения, как бы мне не хотелось это говорить в «западной» науке идёт развитие такого направления как биокультурные исследования, или биоисследования, которые в себе объединяют с одной стороны, генетику, медицину, биомедицину…, а с другой стороны, медицинскую антропологию, медицинскую социологию, биоэтику, гендерные исследования, исследования сексуальности… И они понимают, что мы не можем изменить общество и не можем принять индивидуальность в её многообразии без понимания, насколько биовласть, биополитика, биокультура связаны с медициной и с наукой… и рождается некий междисциплинарный синтез, и это очень важно и интересно. К сожалению, Россия с её ориентацией на традиционную, классическую медицину выпадает из этого развития. Это очень жалко, потому что мы уже сталкивались с таким в советское время, когда была запрещена генетика. И к чему это привело? Это моё личное мнение, сейчас мы отстаём в развитии биотехнологий и генетических технологий… Что будет, когда мы примем это знание? Мы снова будем переводить чужие труды?

— У меня сложилось впечатление, что у нас в обществе медики имеют большой авторитет… Даже когда я в транс* активизме постоянно с этим встречаюсь, что люди мне говорят: «Вот эти социологи, они фигнёй занимаются, а вы дайте мне настоящие исследования по биологии, по медицине, и тогда мы поверим».

— Да, я согласен с тобой. Это отношение к социальным наукам, особенно критическим теориям, в России как-то не задалось… Очень сложно найти френдли-врачей в России. Я знаю, что некоторые трансгендерные активистки и активисты это делают, но вот для интерсекс-сообщества… Я благодарен организации «Лабрис», с их помощью мы нашли дружественных эндокринологов в Кыргызстане, но в России я пока с такими не сталкивался. В Америке такие врачи есть, есть они и в Англии, но для России это только следующий шаг… мы хотели бы найти таких специалистов, создать базу…

— Можешь рассказать поподробнее, как сейчас проходит взаимодействие интерсекс-людей с медиками в России?

— Я могу рассказать, потому что это болезненный вопрос… В России в 2015 году проходил форум андрологов, урологов и гинекологов [IV съезд детских урологов-андрологов, Москва, 4-5 апреля 2015],на котором они обсуждали такие идеи… что никаких вариаций не существует, человек может развиваться только как мужчина или женщина, необходимо делать «нормализирующие» операции и проводить специальную (это было в качестве рекомендации) психосексуальную адаптацию людей, чтобы они встраивались в общество… Благие намерения, ведущие в ад… (смеётся). Я знаю интерсекс-людей, которые получали «нормализирующие» операции в России, которым вырезали гонады… Опять же, только же чтобы этим людям было хорошо!… В Москве есть Тушинская детская поликлиника, где проводятся операции по «нормализации» интерсекс-детей, несколько десятков операций в год… Есть такой профессор Акулов, который в интервью немецкой журналистке прямым текстом говорит, что «у нас есть команда отличных специалистов, которые делают такие операции, и не может быть какого-то другого пола кроме мужского и женского». Интерсекс-люди пытаются получить доступ к медицинским записям, мне рассказывали историю, как один интерсекс-человек пытался получить доступ к медицинским записям, на что врач ему сказал: «Давайте проведём специальные тесты, узнаем, какое у вас состояние гормонов, как у вас вообще общие физиологические показатели, а потом я найду ваши медицинские записи…» То есть это заведомо неравные отношения [между врачами и пациент(к)ами], это дискриминация, это нарушение прав, прав пациента… В моём случае, я считаю, мне с врачом повезло, она не давила на меня, пыталась оказывать поддержку… Но в то же время, она говорила, что ты не должен об этом говорить, ты никогда не увидишь люддей с такой вариацией, если ты будешь об этом говорить, будет очень сложно, и она никогда не интересовалась моей другой сексуальной жизнью, всё сводилось: «А у тебя девушка есть? А у тебя были интимные связи с девушкой? У тебя будет всё хорошо, когда ты женишься» и так далее…

— Мне тоже такое говорили…

— Я помню, как однажды она мне сказала: «Если что, мы тебе можем выписать виагру, если у тебя что-то не получается…», и отправила меня однажды на осмотр к андрологу и сказала: «Ну он тебе объяснит, как быть мужчиной» (смеётся). Это сейчас мне смешно, но тогда для меня это было унижающе, когда тебе говорят, что ты не просто другой, но и не совсем натуральный другой… Поэтому, насколько мне известно, общение с врачами в России идёт очень сложно: от такого более или менее нейтрального варианта, когда тебе говорят о твоей сексуальной жизни, до калечащих операций. Другая интерсекс-девушка мне рассказывала, сколько разных медицинских процедур ей проводили чуть ли не каждый год, по десять самых разных процедур, и пытались понять, что же она такое и как же с этим быть…

Я, проживая в Америке, понимаю свою привилегированность по отношению к интерсекс-людям, живущим в русскоязычном пространстве. Эта привилегированность заключается в том, что здесь я нашёл своё интерсекс-коммьюнити, каким бы оно странным не было… в плане, что оно англоязычное, у него есть свои вопросы по поводу миграции, внутреннего разнообразия, расовые вопросы… Но здесь я могу написать, что вот, мне нужны какие-то лекарства, или вот, у меня вопрос насчёт идентичности… И я получу ответ. У интерсекс-людей в России зачастую таких ответов нет… Они могут их найти, только попытавшись выйти на трансгендерные форумы, пытаться найти странички других интерсекс-людей в социальных сетях, зачастую там патологизирующая информация, либо спросить врачей. Очень яркий пример. Одна родительница интерсекс-ребёнка узнала от врачей, когда была беременна, что у неё будет младенец с вариацией Кляйнфельтера. Врачи дали ей время для размышления об аборте. Она проявила активность, стала созваниваться с разными организациями, не только медицинскими источниками, пытаясь понять: что значит иметь ребёнка с такой вариацией? И она нашла маму… она сама из Нью-Йорка маму из Калифорнии, у которой ребёнок с такой вариацией. В течение нескольких часов они общались о том, что значит быть мамой такого ребёнка. Она потом рассказывала мне: «Этот разговор произвёл на меня положительное впечатление, и я решила оставить ребёнка, не делать аборт. И сейчас я понимаю, что если бы я получила только медицинскую информацию, я бы скорее всего сделала аборт». Опять же, это доступ к другим людям, доступ к информации, которая несёт позитивный заряд, а не только описание медицинских последствий. Другой момент, я посещаю различные конференции здесь конференции научного толка, конференции активистские где люди обсуждаются вопросы, например, как понимаются интерсекс-люди в религии, как интерсекс-люди могут получить психологическую помощь, социальную поддержку, как можно менять представление о них в нейрофизиологии, в генетике, в биологии, в социологии… И потом я встречаюсь с людьми… Вот последний раз на конференции в Денвере… сидело 9 человек с вариацией нечувствительности к андрогенам. Это было 8 девочек и 1 мальчик, и они рассказывали о себе, о своей жизни, как они осознали свои вариации, как они живут, как общаются со сверстниками, как мальчик делает трансгендерный переход (потому что эта вариация считается только для девочек). И это такая поддержка, что ты не один, что есть другие люди, у которых такие же вызовы, и всё это вместе даёт силу и веру в то, что что-то можно изменить. Мне бы очень хотелось, чтобы в России возникали какие-то группы поддержки, какие-то маленькие конференции, общение… Чтобы люди больше взаимодействовали, чтобы не было ощущения, что они одни. Чтобы они могли как-то менять ситуацию вокруг себя… Вот что мне нужно. И задачу АРСИ я вижу в распространении информации и возможности создания таких условий, насколько это возможно.

— Пытались ли вы общаться с организациями, выступающими за права пациентов, с правозащитными организациями?

— Это нужно делать, пока не пытались, контакты есть. Я надеюсь, наш юрист этим займётся. У меня просто бывает, что очень много дел и проектов, плюс моя личная жизнь в Нью-Йорке, это попытки трудоустроиться, найти постоянную работу, и я иногда не справляюсь со всем потоком… АРСИ характеризуется тем, что административных сотрудников кроме меня нет, кто бы занимался документационной работой… Есть люди, которые занимаются исследованиями, психологической подержкой, юридической поддержкой, и какими-то своими проектами… То есть получается, что АРСИ действует как сетевая структура.

— Ещё один болезненный вопрос: как у вас проходит взаимодействие с ЛГБТ-сообществом?

— Ну, я думаю, после этого интервью оно будет ещё лучше (смеётся)… В России, с одной стороны нас поддерживают некоторые ЛГБТ-активисты: Миша Тумасов, Валерий Созаев… Благодаря Валерию Созаеву было опубликовано на сайте «Бок-о-бок» первое интервью об интерсексах. Правда, я там использовал ещё не совсем корректную терминологию: «интерсексуальность» и «синдромы». Такие активисты пытаются как-то поддержать инициативу, распространить информацию… Но в целом отношение такое: у нас много дел, мы не можем всем заниматься, но если к нам интерсекс-люди обратятся, мы поможем. Или: давайте вы что-нибудь сделаете, а мы присоединимся… Нет каких-то собственных инициатив, и я знаю некоторых интерсекс-людей, которые лично мне пишут и говорят, что посетили те или иные ЛГБТ-организации, пытались получить какую-то помощь и поддержку, а им говорили: а мы с вами не работаем, мы вообще не знаем, кто вы такие, чего вы тут делаете? Но с другой стороны, мы активно пытаемся взаимодействовать, потому что у ЛГБТ-организаций есть ресурсы помощи другим людям… и они, какими бы они ни были занятыми, у них есть опыт работы с другими людьми. Хотя может быть, это не совсем стратегически правильно для интерсекс-людей в России, потому что есть закон о пропаганде, а интерсекс описываются в России как люди с ограниченными возможностями…

— А взаимодействие с трансгендерными активистками?

— Это другая болезненная тема (смеётся)… С одной стороны, я очень рад взаимодействовать с тобой, как трансгендерной активисткой, по вопросам депатологизации и повышения слышимости голосов интерсекс-сообщества. У нас есть общие задачи по работе с медицинским сообществом, с дискриминацией, с обеспечением качественной гормональной терапии, защиты прав… У меня сложилось впечатление, что мне легче взаимодействовать с трансгендерными организациями, которые участвуют в борьбе за депатологизацию. Если трансгендерная организация опирается на бинарный подход, на то, что должны быть «тру»-трансгендеры и «не-тру»-трансгендеры, я не могу сотрудничать с такой организацией. Этой бинарностью они закрывают вход в сообщество… Иногда некоторые трансгендерные люди считают себя «третьим полом» и пытаются узнать, как живут и чем живут интерсекс-люди, чтобы это знание потом использовать при получении справок о том, что они могут быть интерсексы, для получения доступа к гормональной терапии… Хотя [диадные] трансгендерные люди имеют преимущество перед интерсекс-людьми в Украине: они могут получить диагноз «Транссексуализм» и сменить документы, тогда как сделать это с интерсекс-вариацией практически невозможно [ранее в Приказе №60 МОЗ Украины в качестве противопоказаний упоминались «морфологические особенности, которые затрудняют (или делают невозможной) адаптацию в желаемом поле (гермафродитизм, нарушения развития половых органов и т.п.)»; 15 сентября 2016 года был опубликован новый протокол, в котором отсутствует это ограничение].

— Можно тебя перебью, в СССР существовали правила [Правила изменения, дополнения и исправления записей актов гражданского состояния от 15 июня 1977 г., пункт 2.т], по которым можно было сменить пол [точнее, не пол, а ФИО при смене пола, т.к. сам пол в паспортах не указывался], и в скобках там написано «для гермафродитов». Поэтому я слышала про более старших транс* людей, которые выдумывали себе какие-то интерсекс-состояния, чтобы сменить документы. То есть тогда наоборот было [чем в Украине]…

— Спасибо за дополнение. Тогда действительно понятно, почему некоторые трансгендерные люди очень хотят быть интерсексами, и при этом очень сильно обижаются, когда появляются интерсекс-люди и изгоняют их со своих форумов. Интерсекс-люди… они другие, у них нет общих интересов с ЛГБ, но чтобы спросить о гормональной терапии, чтобы спросить о том, как построить свою идентичность в более мужском или женском варианте, они будут скорее спрашивать у трансгендерных людей, чем у лесбиянок или геев. И они приходят на форумы трансгендеров, ища информацию, какую-то поддержку… дай Бог, если они находят, но чаще всего они находят непонимание и отрицание… И поэтому в интерсекс-сообществе, и не только в российском, к сожалению, существует трансфобия… Но я подозреваю, что в трансгендерном сообществе существует интерфобия.

— Ты так об этом говоришь, как будто это совсем разные категории… Ведь бывают же интерсекс-люди, которые делают трансгендерный переход…

— Это да, хорошо, что ты напомнила… Есть интерсекс-трансгендерные люди, в английском есть термин intersex-transitioners. По данным Пегги Cadet, американской интерсекс-transitioner-активистки, количество этих людей составляет 1% от совокупности интерсекс-людей (не знаю, на чём она основывает свою статистику). Эти люди находятся между двух огней: в интерсекс-сообещстве, если они заикаются, что делают трансгендерный переход, то к ним возникает много сразу же вопросов: «Как вы можете это делать?» Например, возьмём сообщество людей с вариацией Тёрнера (45,X0). По медицинским данным, по медицинской традиции, это могут быть только девочки. И когда среди таких девочек возникает человек и говорит: «А я мальчик, и я делаю переход», то все эти девочки начинают буллить этого интерсекс-мальчика. Он находится в очень сложной ситуации, потому что сообщество его не принимает. И трансгендерное сообщество не всегда его может принимать. И то же самое с вариацией Кляйнфельтера. Считается, что это только мальчики, и не может быть человека с вариацией Кляйнфельтера девочки. Но такие люди тоже есть, и я таких людей тоже встречал. Они испытывают двойную дискриминацию: внутри сообщества, которое не признаёт разнообразия гендерных идентичностей. В частности, это связано с тем, что «мы же нарушение формирования пола, мы не можем быть вне бинарных категорий, мы бинарные… мы просто со своими болезнями-расстройствами… мы не можем тебя признать, ты нарушаешь наше представление о нас самих, ты нарушаешь наш миропорядок… не-не-не, с тобой что-то неправильно, у тебя больная голова, тебе надо лечиться…» И потом эти люди идут в трансгендерное сообщество, и начинают искать там помощи, но как только они объясняют, что они не трансгендеры, а интерсексы, они могут столкнуться с такими: «Как? Это мы третий пол, а не вы третий пол!» (смеётся). В общем, не позавидуешь.

— У меня возник вопрос: если по этим данным 99% интерсекс-людей, получается, соглашаются с тем гендером и полом, которые им приписали… Почему их получается так много? Значит, врачи действительно правильно им его приписали?

— Не-не-не… я не в этом плане хотел сказать… Тут есть разница. Есть момент, когда люди усвоили, приняли, неосознанно в большей степени, и они готовы жить в этих рамках, которые им дали. Им, может быть, эти рамки навязали, но они готовы в них жить. Из этих 99 процентов есть интерсексы, которые не согласны с тем, что им навязали этот пол, а есть люди, которые принимают гендер, который им приписали, и он совпадает с их мироощущением. Например, я. До 18-ти лет я думал, что я мальчик. Я не знал о своей вариации. Мне дали вариацию в 17 лет, когда сделали анализ кариотипа. На протяжении десяти лет я думал о себе, что я мальчик с болезнью, это называлось «мужской псевдогермафродитизм». В 28 лет я узнал, что есть такой термин «интерсекс», и у меня началась эволюция знаний, эволюция языка, эволюция понимания, кто я есть такой, эволюция моей идентичности. Сейчас я больше себя называю интерсекс-квир, чем интерсекс-мужчина. То же может быть с некоторыми другими интерсексами. Они родились, им дали это, сказали «ты мальчик» или «ты девочка». Вот мы живём этим, живём… В какой-то момент мы понимаем, что это не наше, и начинается… Либо мы пытаемся изменить свою идентичность и сказать: «Я вне гендера, я вне бинарной системы, я гендерквир, я гендерфлюид, и мне на вас глубоко наплевать, примите меня таким, какой я есть…» Либо есть другие люди, которые считают: «Окей, есть такая бинарная система, я просто хочу поменять гендер, я не хочу быть девочкой, я хочу быть мальчиком, или не хочу быть мальчиком, а хочу быть девочкой…» Но это в рамках бинарной системы. Просто они становятся не интерсекс-мальчиком, а интерсекс-девочкой. Вот, это тот 1%, которые выстраивают свой гендер в рамках бинарной системы.

— Ты говоришь о девочках и мальчиках и бинарной системе… но оно же как бы на двух уровнях: идентичность, скажем так, биологическая, и идентичность гендерная. Можешь пояснить эту разницу? Потому что ты говоришь одни и те же слова, но я чувствую, что они на разных смысловых уровнях… Например, есть интерсекс-люди, которые говорят, что они не женщины и не мужчины… это я так понимаю, они говорят на биологическом уровне?

— Они это говорят и на биологическом, и на гендерном уровне.

— Одновременно?

— Могут одновременно, а могут нет. Они могут на основании каких-то своих физиологических особенностей говорить: «Моё тело такого, что я не мальчик и не девочка». Они используют эти категории как стандарт: «типичный мальчик» и «типичная девочка», в биологическом описании… как картинки в учебниках биологии… Но при этом их тела могут отличаться, и они могут говорить, что они хотят быть больше мальчиком, то есть соответствовать этим бинарным стандартам.

— То есть «интерсекс» это биологическая идентичность или гендерная?

— А вот сейчас ты задала очень провокационный вопрос. Потому что в этом у меня есть очень большие расхождения с Юлей Пустовит. Я считаю, что интерсекс это идентичность, основанная на биологических особенностях. То есть я считаю, что человек может быть рождён как интерсекс, но при этом не иметь интерсекс-идентичности. Он может иметь идентичность гендерквир, трансгендер, мужчина, женщина… любое. Человек может иметь идентичность интерсекс, если у него есть биологические особенности… Но насколько эта идентичность сконструирована для меня это тоже открытый вопрос, потому что тут такое сочетание социальной и биологической составляющей, что мне самому трудно их разделить…

— Да, сейчас в феминистской теории говорят, что пол и гендер это не такие уж и противоположные вещи… Потому что пол можно изменять, и это зависит от социальных условий, и при этом наше понимание пола, оно тоже социально сконструировано.

— Да, мы с тобой знаем, что пол состоит из пяти уровней [хромосомный, генетический, гормональный, гонадный, морфологический] и каждый из этих уровней можно конструировать. Даже понимание, что XY это мужские хромосомы, и XX женские хромосомы, оно сконструировано.

— Да даже сами эти уровни… Я пишу про пять уровней, другие выделают их иначе… Кто-то разделяет генетический и хромосомный уровень, а кто-то нет…

— Ну, у нас с тобой уже революционное представление о поле как неком спектре, континууме, а не некой данности, точке… Это скорее маленькая вселенная… Я догадываюсь, что для большинства людей в русскоязычном пространстве, в том числе врачей, пол это что-то заданное, это точка. Долгое время люди считали, что свет — это энергия-волна, затем что свет — это перемещение частиц. А потом оказалось, что это и то, и другое одновременно. Так же и интерсекс — это и биология, и гендер одновременно.

— А где границы у этой идентичности «интерсекс»? Ведь не все же люди с вариациями вписывают себя в них?

— Да, не все… Они могут называть себя «странные женщины», или «странные мужчины», или «название вариации+добавление мужчина или женщина». Интерсекс это… с одной стороны, упрощение реальности. Я называю себя интесекс, и тем самым стираю свою вариативность. Я не говорю, что я 47-KS-XXY-мужчина-квир-интерсекс… Я говорю просто: «Я интерсекс». Я упрощаю себя. Где эти границы?… Потом в интерсекс-сообществе есть проблема принятия различных идентичностей и интерсекс-вариаций, связанных с диагнозом…Интерсекс-сообщество вышло из медицины, благодаря диагностирующим технологиям стало определяться больше вариаций. Интерсекс-люди были всегда: в Неаполе есть статуя спящего гермафродита, которой уже две с половиной тысячи лет… Но благодаря медицине интерсексы понимают свою биологическую уникальность. И существует такой разговор: как ты можешь называться интерсексом, если ты не знаешь свой диагноз? Вопрос: как мы можем работать с депатологизацией, если интерсекс-люди, причём это не только в российском сообществе, если люди ориентируются на диагнозы? «Вот ты мне покажи справку, какой у тебя диагноз, и только после этого я скажу, что ты интерсекс!»

— В транс* сообществе тоже похожее есть [с диагнозом «Транссексуализм»]…

— «Принять тебя в сообщество я не могу, пока ты не докажешь, какие у тебя были тесты, как и что…» Либо ты должен рассказать свою историю так, чтобы я мог или могла понять, что ты интерсекс. Когда ты слушаешь такие истории, ты улавливаешь, в какие момент человек реально говорит вещи, показывающие, что он интерсекс… И это более лучший подход, через нарративы, чем через ссылку на документ, подтверждающий кариотип и вариацию.

— Насколько я понимаю, вопрос о границах очень важен из-за жёсткой политики идентичностей, и в международном движении есть люди, которые считают, что интерсекс-активизмом должны заниматься только интерсекс-люди. Что ты думаешь об этом?

— В международном интерсекс-движении… я иногда удивляюсь, что зная опыт предшествующих движений, они иногда не учитывают их ошибки. Одна из них, на мой взгляд, это то, что некоторые считают, что интерсекс-активизмом могут заниматься только интерсекс-люди, и тем самым они закрывают возможность для сотрудничества с широким спектром движений и для получения больших ресурсов и сил для изменения ситуации. Даже если кто-то, не являющийся интерсексом, начинает работать в интерсекс-активизме, они к этому человеку относятся с натяжкой: «Да, ты союзница или союзник, но ты знаешь… ты нас не поймёшь… ты никогда нас не поймёшь, ты не сможешь изменить мнение людей, ты заглушаешь наш голос…» На мой взгляд, это не конструктивный подход. Также есть мнение, что если в академическом сообществе говорят об интерсексах, но используют терминологию НФП, то с этой академией нельзя сотрудничать, сразу же бойкотировать и вообще никак-никак не взаимодействовать. Я считаю, это тоже не конструктивно, потому что с академией нужно говорить. Это конечно проблема: говорить либо академическим языком, либо активистским… Но говорить с ними, убеждать в том, что они не правы, а не бойкотировать. Например, в Англии в этом году будет проводиться конференция «Права человека и интерсекс-люди». Университет, который организует эту конференцию, использует терминологию «Нарушения формирования пола». Часть международных интерсекс-активистов хотела бойкотировать эту конференцию и запретить другим интерсекс-людям посещать её, потому что они считают: «Они же используют этот язык, мы не можем с ними говорить…» Другая часть активистов, в том чисе интерсекс-исследовательницы, говорят, что мы должны донести свою точку зрения и попытаться изменить другую сторону в общем диалоге. Это более конструктивный вариант. Международное сообщество взаимодействует с разными организациями: с академическими, медицинскими, с ЛГБТ-организациями, с организациями по защите прав детей, людей с ограниченными возможностями… Но на локальном уровне есть проблемы… с ЛГБТ-организациями, потому что ЛГБТ-организации не понимают и не признают их идентичности, с медицинскими организацими, потому что они нас не рассматривают как нормальных людей… с академическими организациями, потому что им это не интересно, в России например: «Интерсекс… ну это что-то к ЛГБТ? Нет, это нам не интересно. Нет, у нас нет финансирования этим заниматься, обратитесь к кому-то другому». Или с терминологией: «А почему вы используете этот термин? Почему не выдумать какой-то русский термин?» Так что иногда сложно найти контакт с академией, хотя казалось бы…

И ещё насчёт политики идентичностей… На мой взягляд… вообще я много говорю «на мой  взгляд», потому что я не считаю себя в праве отвечать за всё интерсекс-сообщество, даже в России, в русскоязычном пространстве… нет, я не имею такого права, и я говорю только за себя и своё видение… поэтому я конечно благодарен, что мне дают голос, но я не могу нести ответственность за всех и выступать от имени всех… Так вот, что я хотел сказать? А, политика идентичностей… Она нужна в момент определения сообщества, в момент определения, кто мы такие, почему мы такие, чем отличаемся от других, в чём наша идентичность… Это нужно на первом этапе, для решения своих собственных локальных проблем. Но если мы говорим об изменения международной ситуации или ситуации в регионах, то политика идентичностей может стать палкой в колесе, потому что мы цепляемся за эту идентичность, мы не видим общих проблем, мы не видим союзников, мы не видим ресурсов для решения этих проблем, и мы не сможем ничего изменить, если будем говорить: «Вот я чёрно-красно-буро-малиновое, и всё, общаюсь только с чёрно-красно-буро-малиновыми, а с чёрно-красно-буро-малиновыми-в-горошек я не общаюсь… (смеётся) и не собираюсь общаться… Вы не истинные, вы в горошек!!»

— Саша, спасибо большое за эти ответы. Может быть, мы что-то забыли? Или ты хочешь рассказать о чём-то, о чём я не спрашивала?

— Мне понравился твой вопрос в прошлый раз [мы встречались для того, чтобы обсудить вопросы для этого интервью], как менялась моя эволюция. Если посмотреть на статью на сайте «Бок-о-бок», я использую слово «интерсексуальность» и «синдромы». Если посмотреть на интервью для Радио Свободы, то есть через год, я не использую слово «интерсексуальность», но использую слово «синдромы». Сейчас я не использую ни того ни другого, и только в тех случаях, когда я говорю о медицинском дискурсе. Моё представление о терминологии и языке менялось вместе с моими представлениями о своей идентичности и о самом себе. Когда я узнал о своём диагнозе в 17 лет, у меня был только медицинский дискурс: «мужской псевдогермафродитизм», «синдром Кляйнфельтера», «врождённые аномалии»… Когда в 2012 году я был на семинаре по психологии сексуальности, у Маши Сабунаевой…  вот один пример, как ЛГБТ-организации могут помогать интерсекс-людям: просто проводить образовательные мероприятия, где какую-то часть этого мероприятия они посвящают интерсекс-вопросам, говорят о том, что пол это континуум, что есть люди вот с такими-то вариациями и они называют себя интерсексами я тогда впервые услышал это слово и его соотношение с биологическими последствиями… И для меня это было как гром среди ясного неба… Потому что слушая, я понял: «Но это же я… Это же я! О, как интересно, а что это?» Я подошёл к Маше Сабунаевой, спросил. Она мне объяснила. Я потом попытался найти этот термин в интернете, нашёл на англоязычных ресурсах, стал общаться с англоязычными интерсекс-активистами, и так начался мой интерсекс-активизм… У меня сначала было такое представление, что такое интерсексуальность, это представление я выразил в статье «Бок-о бок»… Когда я начал общаться с американскими интерсекс-активистами непосредственно напрямую, в личном общении, когда уже стал жить в Америке… я помню свой разговор с Клаудией Асторино, она является антропологом и биологом, защищает свою кандидатскую (PhD) в этой области… И мы говорили, насколько термин «intersexuality» является неадекватным в описании интерсексов. Потому что это связь не с сексуальностью человека, а с полом человека. И тогда у меня изменилась позиция: я начал везде употреблять слово «интерсекс» и производные от него. «Интерсекс» это англоязычное прилагательное, но возможно, его можно как-то модифицировать: «интерсексный», «интерсексность»… Но это сложно, тут надо учитывать правила русского языка. Затем я в 2015 году начал посещать разные конференции, и там услышал, что не следует использовать слово «синдром», потому что это медицинский язык, а использовать слово «вариация». Я общался с активистами из Китая, Канады, Германии, и они говорили, что идёт разработка нового языка: «вариации анатомического развития», «вариации полового развития»… Всё это меняет моё представление о самом себе, и о том, как можно себя описать. И последнее… недавно, когда я был на группе поддержки людей с вариацией Кляйнфельтера, я заметил, что родители интерсекс-людей не используют слово «проблема» в отношении своих детей, они используют слово «вызовы», и это очень мотивирующее слово… Те вызовы, с которыми они сталкиваются и пытаются преодолеть…

— Надо учитывать, что контекст, коннотации… они могут меняться со временем. В одном тексте про депатологизацию я читала умную мысль, что… Есть предложения переименовать трансгендерные диагнозы в МКБ, например, на «гендерную неконформность»… И там было написано, что что вы бы не внесли в МКБ всё это будет восприниматься в патологизирующем контексте… Даже если до этого оно не воспринималось как патологизирующее… Просто потому что это МКБ. Я имею ввиду, что слова не имеют своего собственного смысла…

— Да, всё зависит от контекста… Тогда получается, что работа транс- и интерсекс-активистов над МКБ должна заключаться не только в изменении языка, но и в изменении восприятия самой МКБ в другом контексте… Тогда в каком? И тогда другой вопрос: почему мы воспринимаем МКБ так негативно?

— Потому что другие люди её так воспринимают…

— Тогда мы должны менять общий контекст, общее значение всего этого… Это тоже очень важный момент… Потому что большинство активистов в своей деятельности ориентируются на изменение этих маленьких камушков, маленьких деталей, без понимания общего контекста… В том числе потому что само сообщество разрознено, очень много разных группировок, согласных-несогласных, более радикальных и менее радикальных… Иногда общаешься и думаешь: «Боже мой, да хватит уже об этом спорить, это ни к чему не приведёт…»

— И последний вопрос. Я как активистка с политическим бэкграундом интересуюсь, есть ли смысл что-то делать на политическом уровне, проводить какие-то акции, как я, например, знаю, в Швейцарии есть группа, которая регулярно проводит мероприятия…

— Ок, это будет мой ответ, моя позиция… Другие интерсекс-активисты могут не согласиться… Но я считаю, что в Росси пока рано проводить такие политические акции, потому что это может оттолкнуть дружественных медиков и дружественных союзников. В России, занимаясь политикой, ты себя ставишь вне рамок общества, особенно сейчас в России… Поэтому на данный момент это просвещение, социально-психологическая поддержка и защита прав. А политические акции, те что проводят в Швейцарии… Нужно понимать, что Швейцария маленькая страна, у них там сразу под боком ООН, и внимание международной общественности к этим акциям может быть высоким. В России, если ты проведёшь акцию в Москве… Во-первых, люди могут задаться вопросом, а что на плакате: «Интерсекс, а что это? А кто такие интерсекс-люди? Проблемы? Какие проблемы?» То есть нет самого понимания, что это такое… Многие интерсекс-люди не признают себя интерсексами, не принимают эту терминологию, и не хотят принимать, не хотят осознавать свои проблемы. Поэтому заявления политические… может быть когда-нибудь это будет актуально, но не в ближайшие, думаю, пять лет, десять…

— То есть ты не рекомендуешь сейчас ЛГБТ-активисткам выходить с плакатами? Помнишь, была такая фотография… [на митинге за сохранение медицины в 2014 году в Москве]

— Я не запрещаю… Выходите! Ходите с плакатами. Но как интерсекс-активист я не буду поддерживать такие акции. Если вы проведёте семинар, или конференцию, или круглый стол с журналистами, с медиками, с академическими исследователями, объясните им, что такая проблема т.е. вызов существует, как этим людям можно помочь… Это да, это супер! Если напишете какую-то статью, если вы придёте в медицинское учреждение и раздадите какую-то брошюрку супер. Но выступать с политическими акциями, делать заявления без чёткой программы действий, без чёткого понимания, без чёткого контекста, просто для того чтобы докричаться… Докричитесь до интерсекс-сообщества, докричитесь до медицинского сообщества…

— Насколько я знаю, нигде кроме Швейцарии уличные акции не проводят, даже в Америке…

— Да, это меня очень удивляет… Я могу понять, почему в России, где политические акции чреваты последствиями… Но меня удивляет, почему это не происходит в Соединённых Штатах. Вспоминая историю развития афро-американского движения и ЛГБТ-движения, когда огромные массы людей поднимались на изменение ситуации… В отношении интерсексов — молчание. Да, идёт работа с законодательством, идёт работа с медицинским сообществом, с академическим сообществом… Но акций нет, и это меня удивляет. Я пока не нахожу ответа… И меня удивляет, почему в других странах Европы не происходит этого, кроме того когда швейцарские активисты заезжают в Париж или в Барселону и проводят там акции… Меня вот эта щвейцарская группа восхищает… Но надо понимать, что Россия с её политическим контекстом это не Европа и не Америка…

Взаимодействие категорий гендерной идентичности и сексуальной ориентации: парадоксы, проблемы, перспективы

Авторка: Александра ЯСЕНЕВА

О вопросы сексуальной ориентации трансгендеров сломано немало копий. От устаревших концептов о жёстко предопределённой ориентированности (транс*женщин – на мужчин, и транс*мужчин – на женщин, соответственно), мы пришли к более менее общепринятому в сообществе консенсусу о том, что ориентация может быть любая, однако это ничуть не проясняет самого предмета, являющегося камнем преткновений.

После того, как мы приняли возможность вариабельности ориентации транс*людей, перед нами встаёт ряд вопросов: как транс*человеку определять свою сексуальную ориентацию – относительно «биологического» пола или относительно гендерной идентичности? Что ж, с этим довольно быстро разобрались и мэйнстримная точка зрения однозначно гласит – относительно гендерной идентичности. Это означает, что если, скажем, трансгендерную женщину привлекают только другие женщины, то она считается гомосексуальной. Несмотря на это медикализирующий дискурс, идущий ещё от Гарри Бенджамина, долгие годы пользовался прямо противоположным определением (т.е. относительно «биологического» пола), что вносит неразбериху по сию пору. Однако, в рамках этих подходов невозможно, например, определить сексуальную ориентацию интерсекс человека с бигендерной идентичностью, которого привлекают исключительно мужчины.

В качестве одной из попыток преодолеть сложившийся терминологический конфуз в двухтысячных годах была предложена альтернативная терминология, основывающаяся на том, на кого направлено влечение – на женщин, мужчин или обоих, и в таком случае индивид характеризовалась как гине(ко)фильная, андрофильная или амбифильная, соответственно. Однако, эта концепция также не способна поставить точку в данном вопросе, поскольку неспособна нам ничего ответить на вопрос о транс-/цис- статусе партнёр_ки транс*человека. В итоге мы наступаем на те же грабли – как определять того, на кого направлено влечение: по «биологическому» полу или по гендерной идентичности? А, может, по гендерному выражению? И что делать, если взаимоотношения между этими характеристиками имеют более запутанный характер, чем в цис-случае? Конечно, всегда можно придумать какие-то ad-hoc решения, которые будут сводить концы с концами, однако, по моему скромному мнению, теория сексуальной ориентации обросла уже достаточным количеством защитных поясов, и, возможно, мы стоим на пороге новой парадигмы. Хорошо это или плохо – другой вопрос.

Есть и другой проблемный аспект, проистекающий от столкновения транс* и ЛГБ повестки. Так, например, нередко приходится слышать мнение, что бисексуал никогда не будет встречаться с трансгендером, потому что он бисексуал, а не пансексуал. Но значит ли это, что весь традиционный бинарный набор сексуальных идентичностей – гей, лесбиянка, бисексуалка и бисексуал – транс*эксклюзивен? И вопрос не только в том, могут ли, например, лесбиянку привлекать транс*женщины или транс*мужчины и не только в том, может ли транс*парень быть геем, но ещё и в том, что вообще остаётся от этих понятий, этих идентичностей, когда мы вводим их в контексты трансгендерности и, особенно, небинарных гендерных идентичностей.

Ни для кого не секрет, что транс*человеку в среднем сложнее найти партнёра. В одном из диалогов, касающихся сексуальной ориентации транс*людей я слышала следующую фразу: «В нашем деле – пан или пропал!» Но действительно ли трансгендеры «обречены» на пансексуальность? И, в особенности, их партнёры? Действительно ли любой выход за пределы циснормативной идентичности и влечения приводит нас к необходимости столь радикального пересмотра привычных категорий?

Итак, я подошла к одной из главных мыслей – циснормативности концепта сексуальной ориентации. Действительно, на мой взгляд современным спорам по этим вопросам не хватает историчности. Предлагаются всевозможные схемы, словари и классификации, претендующие на отражение надысторической истины, совершенно забывая о том, насколько социокультурный контекст влияет на формирование сексуальности той или иной эпохи. Однако, как только мы расположим наши понятия на временной шкале, нам сразу становятся очевидны причины накопившихся противоречий. Само понятие сексуальной ориентации появилось задолго до того, как вопросы трансгендерной повестки вышли на злобу дня. Соответственно, и описывало оно социальную реальность времени зарождения соответствующей терминологии – либо в рамках медикализирующего, либо в рамках освободительного и активистского дискурсов.

Поскольку вопросы сексуальной ориентации ставились на повестку движениями преимущественно цис-геев и цис-лесбиянок (и даже если это было не так, их медийный образ был таков), современный дискурс сексуальности формировался в обстановке неявных цис-допущений. И сегодня, когда транс*сообщество начинает подавать голос в этих вопросах, возникают проблемы такого рода, о которых я говорила ранее.

Сегодня, если мы попытаемся разобраться, что составляет собой нашу эпистемологическую единицу или сексуальный субъект, то нам необходимо принимать во внимание различные гендерные компоненты субъекта – от гендеризованных биологических характеристик и гендерной идентичности до гендерного выражения и собственно гендера. Это довольно сложная многомерная модель, в которой индивид может быть представлен точкой в этом многомерном пространстве, которая как-то соотносится с другими классами подобных точек, потенциальных партнёров. Однако, если мы примем во внимание флюидность гендерной идентичности и то, что некоторые люди осуществляют трансгендерный переход, то окажется, что наша точка-индивид вовсе не неподвижна, а описывает в течение жизни некоторую траекторию, и при этом также подвижны классы точек, с которыми она потенциально может вступать в сексуальные, романтические или какие-либо иные отношения в рамках спектра интимности. Если же принять во внимание флюидность сексуальности, различие романтического и сексуального влечений, а также моно/поли-амурность, то окажется, что и набор отношений, связывающих между собой эти точки, меняется во времени. Наконец, если мы учтём историческую релевантность тех или иных характеристик, использующихся для описания индивида, то мы поймём, что само пространство гендера-сексуальности, в котором происходит движение, меняет свою размерность, двигаясь от эпохи к эпохе и от культуры к культуре. Таким образом любые культурно и исторически локальные классификации будут не более чем срезом, редукционистской моделью, адекватной лишь для определённых условий. Такой вот квир.

Казалось бы всё замечательно, многогранно и инклюзивно. Но находясь сугубо в рамках аналитического подхода, т.е. сводя всё к вопросу о гендерных компонентах и компонентах сексуальности индивида, мы рискуем за деревьями не увидеть леса, а именно какие сексуальные и гендерные идентичности (т.е. относительно устойчивые структуры в описанном выше гендерно-сексуальном процессе) являются действующими категориями актуальной технологии сексуальности, и что является движущими силами при изменении гендерно-сексуального пространства. Я убеждена, что если мы хотим сформулировать политическую стратегию, которая поможет изменить существующие отношения в сфере гендера и сексуальности и разрешить, накопившиеся противоречия и проблемы, нам необходимо понять механизмы исторической эволюции гендера и сексуальности. Нам необходимо отыскать те формы общности, которые позволят нам органично организовать борьбу различных угнетённых гендерных и сексуальных групп против гнёта патриархальной системы. И не менее важно – нам необходимо сформировать язык, с помощью которого мы доносим свою повестку, таким образом, чтобы минимизировать возможные парадоксы, недопонимания и ложные дихотомии. Потому что язык, терминологический и категориальный аппарат, должен служить инструментом – как для организации актуальных знаний нашего проблемного поля, так и для формулирования нашей повестки. И если мы не будем формировать свой дискурс исходя из своих потребностей, то за нас это сделает кто-то другой.

С этой точки зрения перед нами как транс*сообществом стоит следующая развилка: либо мы будем пытаться интегрироваться в старые модели сексуальности, подстраивая себя тем или иным образом под их стандарты, либо мы предложим новую и более сложную модель, которая будет адекватна в пределах релевантного нашему движению исторического периода, либо же мы внесём свою лепту в деконструкцию нормативности, предполагаемой любой моделью сексуальности (и тогда вопрос – а что взамен?). Для меня это вопрос открытый и обращённый ко всему нашему сообществу.

Яна Кирей-Ситникова: Диадоцентризм в транс* дискурсе и цисцентризм в интерсекс* дискурсе

Транс* и интерсекс* активизмы пересекаются в некоторых местах, и некоторые западные активист_ки такие как Мауро Кабраль из Аргентины или Эми Кояма из США занимаются и тем, и другим. У некоторых понятия «транс*» и «интерсекс*» настолько смешиваются, что они считают интерсекс* сообщество частью транс* сообщества или наоборот. Существует некоторое количество транс* людей, считающих себя интерсексами, формально таковыми не являясь, а интерсекс* люди периодически встречаются на транс* форумах. И при всём при этом, транс* дискурс остаётся очень сильно диадоцентричным [диадность — понятие, противоположное интерсексности].

Справедливости ради, замечу, что и интерсекс* дискурс также не часто включает возможность гендерного перехода.
Я начну своё обсуждение с самых базовых определений. Здесь и далее я обсуждаю определения «трансгендерности» и «транссексуальности» в одном месте, т.к. считаю их не разными явлениями, а скорее разными подходами к описанию примерно того же. Формулировка, до сих пор существующая в медицинских источниках, основывается на бинарности и пола, и гендера (а также по сути их неразделимости), благодаря чему к каждому полу (и гендеру) можно найти противоположный:

  • Транссексуализм — желание жить и восприниматься как представитель противоположного пола… (МКБ-10, F64.0);
  • Транссексуал — человек, устойчиво ощущающий принадлежность к полу, противоположному биологическому… (Лена Климова, Дети-404, 2014)

Благодаря развитию гендерной теории и распространению понятия «гендерная идентичность» (которая не всегда бинарна), определения, особенно в активистских кругах, стали более инклюзивными к гендерной-небинарности. Чаще стало применяться слово «трансгендерность» (а не «транссексуальность»), и его определения основываются на формулировке «несоответствие между гендерной идентичностью (или гендера) и биологического пола» (с различными модификациями):

  • Транссексуализм — стойкое несоответствие полового самосознания человека его генетическому и гонадному полу (Словарь гендерных терминов, 2002)
  • Трансгендерность <…> обозначает те виды идентичности, в которых наблюдается несовпадения биологического пола и самоощущения. (Елена Низеенко, Приватное/публичное в трансгендерных автобиографических нарративах // Женщины в политике: новые подходы к политическому. Феминистский образовательный альманах. Вып. 4. Приватное: (не)видимое публичное. 2014. C. 68-77);
  • Несовпадение гендерной самоидентификации человека с культурно заданными трактовками ее/его биологического пола называют общим термином «трансгендерность» (Поспелова, О.В., Карагаполова, И.В. «Трансгендерность и гетеронормативность», 2014).

Но что представляет собой «биологический пол»? Это конструкция, которая включает в себя несколько уровней (хромосомный, гонадный, морфологический…), и на каждом из них опций больше, чем две. О каком «(не)совпадении» можно говорить для интерсекс* людей, чей «биологический» пол не является бинарным? Если они идентифицируют себя как женщины или мужчины, можно ли говорить о том, что они трансгендерные люди? Эта же критика относится и к термину, противоположному трансгендерности, — цисгендерности. Цисгендерность, согласно данному выше определению, должна представлять собой «соответствие гендерной идентичности (или гендера) и биологического пола». Интерсекс* активистка, руководительница организации OII-USA Хида Вилория описывает ситуацию, при которой термин «цисгендер» в данном определении теряет свой изначальный смысл:

В то время может быть полезно проводить разграничение между гендерно-нормативными и гендерно-вариативными людьми, термин «цисгендер» может успешно использоваться для этого, только если мы притворимся, что интерсекс* людей не существует. <…> Как интерсекс* человек с «совпадением между телом и идентичностью», я также попадаю в гендерно-бинарную слепую зону [не описываемую этим термином]. Я поняла это в тот момент, когда на вышеупомянутой новогодней вечеринке объявила: «Так что я думаю, что я тоже цисгендер, потому что я родил_ась интерсексом и я ощущаю себя интерсексом». Некоторым людям, как мне показалось, не понравилось моё заявление, потому что оно идёт вразрез с общеупотребительным значением термина «цисгендер» и в особенности с концепцией «цисгендерных привилегий»

Российская версия МКБ-10 (для психических диагнозов, это приказ №311, в настоящее время утративший силу) прямо говорит, что транссексуализм — это «[с]тойкое осознание своей принадлежности к противоположному полу, несмотря на правильное соответствующее генетическому полу формирование гонад, урогенитального тракта, вторичных половых признаков». Последняя часть предложения про «правильное соответствующее» не содержится в англоязычной МКБ-10, но в неявном виде подразумевается и там.

В англоязычном мире от таких определений по большей части отказались, заменив их на «несоответствие между гендерной идентичностью (или гендером) и полом, приписанным при рождении» (sex assigned at birth). Такая формулировка проблематизирует понятие «биологического пола», подчёркивая, что он является социальным конструктом, возникающим в процессе «приписывания», которое не всегда может быть однозначным. В русский язык этот вариант определения также начал просачиваться, например, см. Википедию. В этом определении, Хида Вилория — человек с приписанным женским полом — уже получается транс* человеком, потому что приписанный пол ей при рождении пол (женский) не совпадает с её небинарной гендерной идентичностью.

И несмотря на это изменение, призванное подчеркнуть сконструированность «биологического» пола (из чего по идее напрашивается вывод о его небинарности), интерсексность удивительным образом продолжает оставаться исключённой и из этой концептуализации трансгендерности. Ссылаясь на пол, приписанный при рождении, который как известно, может быть только женским и мужским, это определение продолжает описывать трансгендерность в терминах половой бинарности. Приписывание — социальный процесс, но в некоторых случаях это процесс, являющийся жестоким и насильственным, сопровождающийся операциями во младенческом возрасте. В каких-то случаях приписывание происходит не сразу после рождения, а после прохождения многочисленных анализов… иногда по результатам таких анализов пол, приписанный при рождении, затем переприписывается на другой… Учитывают ли все эти нюансы словосочетание «пол, приписанный при рождении» и определение трансгендерности, в рамках которого оно употребляется? Или оно там используется, чтобы продолжить основывать трансгендерность на половой бинарности в более политкорректной формулировке, но не меняя сути?

А теперь представим себе, что при рождении появится возможность приписывать пол, исходя из большего числа опций, чем две. Такая возможность есть в Новой Зеландии и Германии (в других странах, имеющих «третий гендер», таких как Австралия, Непал, Индия, эта опция вносится в документы на основании желания человека, но не при рождении). Что в таком случае произойдёт с данными выше определениями трансгендерности и цисгендерности? Человек с приписанным при рождении «третьим полом», но считающий себя мужчиной, тогда будет трансгендером, а человек, считающий себя гендерквиром, — цисгендером. Возможно, это будет иметь смысл, когда общество на равных признает все гендеры, включая небинарные, …

Возможно, с диадоцентричностью определения трансгендерности связано то, что в английском я ещё не встречала употребления слов «транс» и «интерсекс» по отношению к одному лицу. Интерсекс* люди, делающие трансгендерный переход, так и называются «intersex-transitioners». Сместить акцент с «явления» на «процесс» в определении трансгендерности предлагала и я в книжке «Трансгендерность и трансфеминизм» (Кирей-Ситникова, 2015). Правда, мой основной аргумент был связан не с исключением интерсекс* людей, а с проблематичностью слова «несоответствие» в традиционном определении. Сама по себе идея связывать трансгендерность с переходом не нова, правда, тогда это называлось не трансгендерность, а транссексуальность, и под переходом подразумевались медицинские процедуры: только те могли считаться «настоящими транссексуал(к)ами», кто прошли гормонотерапию и операции, или по крайней мере, собирались их пройти. Несмотря на поверхностную схожесть, моя трактовка принципиально другая, благодаря тому, что я рассматриваю «переход» как изменение координат в гендерно-половом пространстве, где гендерная идентичность является одной из осей координат. Следовательно, изменение одной только гендерной идентичности с той, которую мы интернализировали при социализации, на любую другую, без изменения внешности и телесных характеристик, уже достаточно для того, чтобы говорить о трансгендерном переходе, и соответственно, трансгендерности. Такой подход, наверняка, встретит сопротивление со стороны тех, кто верит в то, что они всегда имели такую гендерную идентичность и что она является их врождённым свойством, следовательно, они не изменяли идентичность.

Определение трансгендерности через переход в гендерно-половом пространстве снимает часть проблем, связанных с отношением гендерной идентичности к «биологическому полу», однако понятие перехода также не лишено неоднозначности. Являются ли операции, называемые в медицинском дискурсе «корректирующими» или «нормализирующими», а в правозащитном — увечьями гениталиям интерсекс* людей, частью трансгендерного перехода? Становятся ли интерекс* люди, прошедшие такие операции без своего согласия, автоматически трансгендерными? Это и более философский вопрос: насколько мы вообще должны учитывать существующие практики и возможность злоупотреблений при написании определений чего-либо? Например, должны ли мы называть гомосексуальными контактами практики принуждения к сексу в тюрьмах? Или мы должны оставить слова «гомосексуальность» и «трансгендерность» только для тех случаев, когда всё происходит по желанию человека? Но ведь есть слово стерилизация, которое не меняет смысла в зависимости от того, является ли она добровольной или принудительной. Ситуация с трансгендерностью и интерсексностью сложнее, потому что эти слова описывают не только явления, но и идентичности людей…

К другим терминам, не включающим существование транс* людей, относятся «МтФ», «ФтМ», «генетическая женщина» и др., которые я не буду подбробно разбирать. Диадоцентризм транс* дискурса не ограничивается одними лишь определениями. Например, известная транс* философиня Талия Беттчер пишет о коммуникативной функции гендера, который призван сообщать окружающим о гениталиях человека. По её мнению, трансгендерные люди подвергаются трансфобии, потому что «неправильно» используют это коммуникационное средство и «обманывают» окружающих. Хочется спросить: какие гениталии имеются ввиду? Каким образом должны интерсекс* люди с «нетипичными» гениталии «сообщать» о них окружающим? Подвергается ли интерсекс* человек с «нетипичными» гениталиями, представляющийся как мужчина, трансфобии из-за того, что «неправильно» сообщает о них своим видом и поведением? И какая тогда связь между трансфобией и интер(секс)(о)фобией? Т.Беттчер ничего не пишет об этом.

У проблемы есть и обратная сторона. Интерсекс* дискурс не очень часто включает трансгендерность, особенно в медицинском контексте. Для людей с каждой конкретной интерсекс* вариацией существуют стереотипы о том, в каком гендере они должны себя выражать. Например, что люди с вариацией Кляйнфельтера — это обязательно мужчины, с вариацией Тернера-Шерешевского — непременно женщины, и т.д. Jones (2016) пишет:

… врачебное предположение об упрощенном распределении пола по интерсекс вариациям (предположения вроде того, что люди с врождённой гиперплазией коры надпочечников обычно идентифицируют себя как женщин, а люди с синдромом Клайнфельтера — как мужчин) или убеждение в том, что распределение пола всегда и непременно стабильно, надо подвергать сомнению, возможно даже более, чем было понятно по предыдущим исследованиям (вроде более осторожных вызовов распределения пола по вариациям, предложенных Herlihy & Gillam, 2011)

Речь идёт не только о гендере, но и «биологическом поле» этих людей, так как в этой модели «истинных» полов только два — «женский» и «мужской» — а эти вариации представляют собой отклонения в рамках этой бинарной модели (т.н. «женский» и «мужской псевдогермафродитизм»). Таким образом, понятие циснормативности можно было бы расширить: это не только привязка «женского» гендера к «типично женскому» полу и «мужского» гендера к «типично мужскому» полу, но и привязка «женского» либо «мужского» гендера к тем или иным половым вариациям. На такой расширенной циснормативной модели строится приписывания гендера, о которой упоминалось выше, а также согласно ней определяется, в какую сторону будет происходить гормональная и хирургическая «коррекция» тела интерсекс* человека.

И к сожалению, убеждённость в правильности такой модели не ограничивается медицинским сообществом. Многие интерсекс* люди также безоговорочно верят в неё. Например, русскоязычный форум Intersex.su содержит разбиение по следующим разделам, с соответствующим описанием:

  • Интерсексуальность и хромосомные аберрации. Истинный гермафродитизм: Форум для обсуждения медицинских и психологических аспектов различных синдромов при интерсексуализме (в т.ч. при гипогонадизме и дисгенезии гонад);
  • Женский псевдогермафродитизм и вирилизация: Форум обсуждения медицинских аспектов женского псевдогермафродитизма (Синдром Шерешевского-Тернера (СШЛ) и вирилизации (в т.ч. врождённой дисфункции коры надпочечников (ВДКН) и андрогенпродуцирующих опухолей яичников);
  • Мужской псевдогермафродитизм: Форум для обсуждения медицинских и психологических аспектов мужского псевдогермафродитизма, а также синдромов Клайнфельтера и де Ля Шапеля.

Мы видим, что за исключением т.н. «истинного гермафродитизма» все остальные «синдромы» делятся на два вида: «женский» и «мужской псевдогермафродитизм», от чего зависит как «направление» лечения, так и желательный гендер для людей с такими «синдромами». У меня возникло ощущение, что даже те, кто выступает против такой привязки гендера к вариациям, всё равно не всегда полностью осознают, насколько её интернализировали. Как-то раз у нас возникла дискуссия с интерсекс* активистом Александром Берёзкиным, человеком с вариацией Кляйнфельтера, который утверждал, что принимает тестостерон для роста костей и это никак не связано с его гендерным самовыражением. Однако я читала, что для борьбы с остеопорозом женщинам обычно прописывают эстрогены, а вовсе не тестостерон, и в общем-то не нашла никаких причин, почему мужчины не могут для этих целей пить эстрогены, а женщины — тестостерон, за исключением тех, что связаны с гендерными стереотипами (распространённое убеждение, будто эстрогены и тестостерон это абсолютно противоположные гормоны, не верно: они имеют похожую химическую структуру и могут друг друга заменять в ряде случаев, в том числе в процессах развития костей). Я задала вопрос, что должны принимать люди с вариацией Кляйнфельтера, которые идентифицируют себя как женщины, и благодаря англоязычным форумам мы узнали, что эстрогены тоже можно принимать. Однако когда врачи выписывают людям с этой вариацией лекарства, у них не возникает сомнения, что человек может не ощущать себя мужчиной или может не хотеть маскулинизироваться. Вот выдержка из статьи, описывающей необходимое лечение, от 2013 года:

Для взрослых с синдромом Кляйнфельтера, необходимо проводить обильное замещение тестостерона, так как считается, что это увеличивает продолжительность жизни и препятстсвует развитию долгосрочных эффектов <…> В особенности, [замещение тестостерона] может способствовать повышению общей маскулинности, что выражается в увеличении мышечной силы, плотности костей и густоты волосяного покрова, в частности росте бороды, … (Spitczok von Brisinski, 2013)

Почему человек должен хотеть повышения маскулинности и роста бороды, нигде не обсуждается. О возможности лечения остеопороза иными средствами кроме тестостерона в этой статье также не упоминается.
Благодаря переходу от терминологии «(псевдо)гермафродитизм» к «нарушениям формирования пола» (DSD), разделение на истинную, женскую и мужскую категории больше не проводится так явно, однако осталось в описаниях. Вот описание вариации Тёрнера из бета-версии МКБ-11: Аномалии развития > … > Синдром Тёрнера > Кариотип 45, X: «Заболевание, которому подвержены женщины, вызванное отсутствием одной из двух X-хромосом».

Встаёт вопрос: почему кариотип X это отсутствие X-хромосомы из кариотипа XX, а не отсутствие Y-хромосомы из кариотипа XY? Почему вообще кариотип X необходимо определять как отсутствие чего-либо, а не как отдельный кариотип?

Что происходит, когда интерсекс* человек больше не хочет жить в гендерной роли, предписанной врачами? С момента начала интервенций медицины в тела интерсекс* людей исполнение предписанной роли считалось показателем правильности лечения. Поэтому Джон Мани фальсифицировал данные, доказывая, что Дэвид Реймер, которому был приписан женский пол и гендер, чувствовал и жил как девочка, хотя это было неправдой. В этой ситуации трансгендерный переход воспринимается как врачебная ошибка. Другая проблема — разделённость медиков на узкие специализации, одни из которых знают, как лечить (в том числе гормонально) диадных трансгендерных людей, а другие — какие гормоны давать интерсекс* людям, живущим в предписанном им гендере, но никто не знает, что давать тем интерсекс* людям, которые решили сделать трансгендерный переход.
Наконец, ещё одна проблема — юридическая. Законодательства некоторых стран разрешают изменять гражданский пол только интерсекс* людям, как например, в Правилах изменения, дополнения и исправления актов гражданского состояния СССР от 1977 года:

п.2. Внесение  изменений,  дополнений  и исправлений в записи актов гражданского состояния производится: <…> т) при  необходимости  исправления  фамилии,  имени  и отчества в связи с изменением пола (у гермафродитов);

Постановление Правительства Вьетнама от 2008 года (Decree, 2008) разрешает операции и смену документов для людей, если им был диагностирован истинный, женский или мужской (псевдо)гермафродитизм. Закон прямо запрещает проведение любых процедур для людей без этих диагнозов (т.е. для диадных транс* людей). Похожая ситуация наблюдается в Саудовской Аравии (Valenza, 2012). Тот факт, что наличие интерсекс* вариаций считается более«уважительной» причиной смены гендера и пола, чем простое желание, а в некоторых странах является единственным способом получения новых документов, среди диадных трансгендерных людей существует тенденция называть себя интерсексами, что конечно же вызывает протест у интерсекс* людей.

Напротив, в других странах процедуры смены гражданского пола не подразумевают возможности получить новые документы интерсекс* людям. В Украине (Приказ №60 МинЗдрава; недавно отменён) для смены документов необходимо получить диагноз «Транссексуализм» и пройти операции, но интерсекс* вариации являются противопоказанием, а никаких других путей смены документов не предусмотрено:

п.3. Медико-биологическими и социально-психологическими противопоказаниями к изменению (коррекции) половой принадлежности являются: <…> морфологические особенности, которые затрудняют (или делают невозможной) адаптацию в желаемом поле (гермафродитизм, нарушения развития половых органов и т.п.);

С документами связан и ещё один вид циснормативности, который поддерживают некоторые интерсекс* активистки. Они предлагают ввести «третью опцию» для графы пол, которой будут обозначаться люди с интерсекс* вариациями. Тем самым, они не учитывают позицию многих транс* активисток, считающих понятия «женщина» и «мужчина» гендерными идентичностями, не связанными с биологическими особенностями, и предлагают сохранить циснормативную систему, лишь дополнив её ещё одной опцией. Самого же принципа привязки гендера к «биологическому» полу это не отменяет.


Из всего этого становится понятно, что взаимных претензий много, и возникают они из-за изолированности сообществ и активизмов. Разделение, пошедшее ещё со времён, когда понятия трансгендерности (точнее, транссексуальности) и интерсексности, были определены

Bettcher, T. M. (2007). Evil Deceivers and Make‐Believers: On Transphobic Violence and the Politics of Illusion. Hypatia, 22(3), 43-65.
Decree on sex reassignment (2008). http://www.moj.gov.vn/vbpq/en/Lists/Vn%20bn%20php%20lut/View_Detail.aspx?ItemID=10782
Jones, T. (2016). Intersex: Stories and Statistics from Australia. Open Book Publishers.
Spitczok von Brisinski, I. (2013). Klinefelter syndrome: the commonest form of hypogonadism, but often overlooked or untreated. Psychological and neurological problems. Deutsches Arzteblatt International, 110(40), 675-675.
Valenza, A. (2012). Saudi Arabia: 425 cases of sex-reassignment in 27 years. http://ilga.org/saudi-arabia-425-cases-of-sex-reassignment-in-27-years/
Кирей-Ситникова, Я. (2015). Трансгендерность и трансфеминизм. Саламандра.

Кирилл Каминский: Трансгендеры: вопросы интеграции в ЛГБ и корректной подачи темы в средствах массовой коммуникации

Не секрет, что трансгендерное сообщество является обособленным и достаточно закрытым. Уровень внутренней трансфобии среди членов комьюнити настолько высок, что немногие решаются вылезти из шкафа. Поэтому проблема недостатка Т*-активистов встает на сегодняшний день критически остро, а потенциальным союзникам зачастую просто не хватает информации и навыков корректного общения. ЛГБ-сообщество оказывается отколото ото всех остальных букв известной аббревиатуры. Возникает непонимание и ситуации взаимных обид.

Кроме того, трансгендерной проблематике не хватает грамотного и объективного освещения в прессе. Френдли журналисты и блоггеры вполне представляют себе, как следует писать о геях и лесбиянках. А когда речь заходит о Т* или квир проблематике, тут же появляется целый ряд вопросов — в одной только терминологии уже очень легко «заблудиться», не говоря об этических и коммуникационных вопросах.

Активисты Московского комьюнити-центра пытаются решить данную проблему. Этим летом проект LaSky-Москва и Московское региональное отделение Российской ЛГБТ-Сети запустили серию тренингов, которая называется «Т*-сообщество: этика общения и сотрудничества». Два из четырех запланированных мероприятий уже прошли в МКЦ.

Тренинг ставит перед собой цель — формирование принципов этичного союзничества и взаимодействия представителей Т*-сообщества со СМИ, блоггерами и ЛГБ-активистами. Мне, как автору и ведущему тренинга, было особенно важно донести до аудитории два момента. Во-первых, мысль о том, что трансегендерный человек имеет право на уважение к своей идентичности вне зависимости от того, сделал он Переход или нет, от того, как он выглядит, и от прочих не имеющих отношения к делу факторов. Потому что, когда я начал предварительную работу по подготовке к тренингу, оказалось, что даже эта простая истина вызывает у потенциальной аудитории массу вопросов. Во-вторых, мне был важен момент осознания большинством своих привилегий и понимания положения Т*-сообщества в реалиях страны и региона на сегодняшний день в целом.

Тренинг состоит из двух частей. Первая призвана решить этические задачи. Мы сделали лекционный блок, который знакомит аудиторию с Т* и квир терминологией и отвечает на основные вопросы, касающиеся жизни Т*-сообщества. Материал структурирован через понятие человеческой сексуальности. Мы рассказываем сперва, что такое пол (мужской, женский, интерсекс), потом переходим к гендеру и разнообразию гендерных идентичностей, освещаем вопросы Перехода, и потом говорим о сексуальной ориентации (разумеется, как о самостоятельной категории, никак не связанной с гендером) и сексуальной идентичности.

Лекция имеет четкую структуру, но в ходе её аудитория может задавать любые вопросы. На их основе предполагается в том числе дополнять теоретический блок по тем пунктам, которые вызывают наибольший интерес у слушателей. Так, например, во второй тренинг попала полиамория, которой не было в пилотном варианте. В целом лекция показывает высокую заинтересованность со стороны слушателей — вопросов задается масса, люди добросовестно пытаются разобраться, делают записи в блокнотах и т.п. Поскольку терминов много, лекция сопровождается яркими качественными слайдами, которые можно фотографировать, а по запросу на электронную почту слушателей высылается презентация.

Вторая часть — дискуссионно-практическая. Она начинается Игрой привилегий, призванной показать неравенство цисгендерных и трансгендерных людей. Участникам задаются вопросы о реализации их базовых прав в медицине, бытовой сфере, образовании, при трудоустройстве и т.д., и те, у кого нет сложностей, делают шаг вперед. В конце игры становится очевидно, что представители Т*-сообщества остаются позади всех. После игры, на основе этого опыта, мы спрашиваем у участников, какие проблемы они увидели и чем их профессиональное сообщество (журналисты, блоггеры, ЛГБ-активисты) могут помочь в решении данных проблем. Включенность аудитории в этом блоке неизменно высока, в дискуссии почти все участвуют охотно и активно, спорят между собой о методах решения проблем, предлагают альтернативы.

Завершает вторую часть практическое задание — покомандное написание Кодекса этичного союзничества с Т*-сообществом. Задание предлагается в свободной форме, без каких-либо чётких инструкций. Сделано это намеренно, поскольку такой подход позволяет увидеть, что слушатели почерпнули из тренинга и что явилось для них главным. Для кого-то это этика общения и вопросы коммуникации, кто-то озаботился адвокацией прав трансгендеров, кто-то смотрит на ситуацию в целом.

На круге обратной связи, вместе с отзывами о новизне информации, поступает довольно много запросов на продолжение тренингов, особенно по проблематике небинарных людей, поэтому в продолжение мы думаем сделать тренинг по квир-терминологии.

Егор Гор: История моей учебы, или «Меняйте документы – или уходите!»

Дело в том, что я давно увлекся психологией, много лет жил этим увлечением, и вот, будучи уже взрослым 38-летним человеком, наконец решил закрепить свои знания в этой области посредством диплома. Точнее сначала я, внезапно обретя прекрасного и понимающего наставника – психолога, психиатра, сексолога,  увлекся гендерными аспектами психологии, начал работать над изучением литературы (в основном по зарубежным источникам, т.к. у нас это направление исследований очень слабо развито, и ученых можно буквально пересчитать по пальцам). Чем больше было исследований – тем больше и моих вопросов, тем серьезнее углублялись знания, и однажды я осознал, что хочу всерьез работать в этом направлении не только в роли практикующего психолога, но и в роли ученого-исследователя, хочу защитить кандидатскую диссертацию и передавать свои знания, участвовать в научных конференциях, писать, публиковаться и т.п.

Поскольку мои исследования затрагивали аспекты, подпадающие под область изучения клинической психологии, первое, что мне следовало получить – диплом магистра психологии. Уже имея степень специалиста (филолог, преподаватель русского языка и литературы), я пошел на «второе высшее» и поступил в Санкт-Петербургский государственный институт психологии и социальной работы.

Тут-то все и началось.

Поскольку на момент поступления я уже имел разрешение государственной комиссии на смену пола и проходил курс гормонотерапии под кураторством эндокринолога, не стал скрывать от руководства вуза ни своей трансгендерности, ни тематики моих будущих исследований – гендерная психология, аспекты гендера и сексуальности.

В вуз тем не менее меня приняли, похвалили за хорошую сдачу вступительных экзаменов, но, к сожалению, не согласились хотя бы в журнале обозначить меня в мужском роде (я FTM). Было неприятно и непонятно, что в психологическом вузе не могут мне немного пойти навстречу, но я смирился: в конце концов смена паспорта для трансгендерного человека в России – не такое простое дело. По идее, должна наступить некая «необратимая смена пола» до того момента, как загс выдаст разрешение сначала на смену свидетельства о рождении, а потом, на его основании, — и на смену паспорта. На тот момент я еще не заручился необходимыми справками и не смел надеяться на скорую смену документов.

Все усугубилось в момент утверждения тем магистерских диссертаций. Первоначальную тему, которая звучала как «Особенности формирования гендерной идентичности у лиц с транссексуальными установками», не одобрил деканат. Мотивировали неодобрение тем, что «на кафедре прикладной психологии тема должна включать в название прикладной аспект». И тему переформулировали в «Профилактика социальной дезадаптации лиц с транссексуальными установками».

На утверждении этой нелепой и непрофессиональной темы я и познакомился с человеком, неприязнь которой в дальнейшем и вылилась в то, что происходит сейчас. Наталья Михайловна Платонова – проректор моего вуза, а по совместительству – жена ректора и мать двух преподавателей вуза, что полностью ограничивает движение тех, кто вступил с ней в конфронтацию: жалобы ректору не имеют никакого влияния, его защита не распространяется на не угодивших супруге. Семейная диаспора в государственном вузе. Как угодно назовите: «рука руку моет» или «хвост крутит собакой» — тут уж не мне разбирать, но факт налицо.

Утверждение тем магистерских в жесткой и неприязненной не только к студентам, но и к преподавателям и даже декану факультета форме вела Платонова. С порога она безапелляционно осадила всех, кто попытался высказаться, что не согласен с утвержденной темой, в том числе и меня. Суть претензий выслушивать даже не стала. Она вообще не слушает – только говорит, в основном прессует. Ее боятся. Декан упирается взглядом в стол и замолкает, секретари смотрят в стену и, видимо, умоляют всех святых о том, чтобы их просто не замечали. Не надо быть психологом, чтобы это увидеть.

Но увы! Природа не наделила меня способностью склоняться перед высокопоставленными авторитетами только потому, что они давят своей властью. Уважать человека я могу за знания, личные качества, способности и т.п. – но не за то только, что его статус выше моего. Я поднялся и сказал, что меня не устраивает тема, она сформулирована непрофессионально, и я в этом случае не вижу смысла в обучении. Платонова, естественно, попыталась задвинуть меня на место, потом спросила, почему я до сих пор сижу в аудитории. Пожелав создать ей более комфортные условия, я переспросил ее и вышел.

Маленькое отступление.  Не может быть никакой «профилактики социальной дезадаптации» тех лиц, кто изначально дезадаптирован. Следуя этой логике, «профилактикой» придется зачастую заниматься в утробе матери, но едва ли туда кто-то допустит психолога. Еще менее вероятно, что он сможет помочь плоду и устроить ему некую «профилактику дезадаптации». Да даже если трансгендерный «переход» совершен человеком в сознательном возрасте, скажите, с какого момента надо заниматься вопросами его адаптации? Где та самая точка отсчета?

Шутки шутками, но спустя некоторое время меня вызвали в вуз для переутверждения темы. На заседании сидели секретарь (как всегда глядящая в стену) и декан (в стол). Проректор с порога заявила, что будет меня называть исключительно женским именем и никак иначе, на что я мрачно заметил, что особенно чудно это ее высказывание звучит в психологическом вузе. И тут начался самый разгул непрофессионализма. Мою тему крутили так и сяк, я с трудом отбивал их атаки, в которых одними из самых ярких были фразы типа «на каком основании вы занимаетесь наукой?» (позвольте, я магистрант – молодой ученый!) и «на каком основании вы ведете группу взаимопомощи для трансгендеров?» (ну уж извините, а кто мне это запрещал делать?). В итоге я решил сдаться на теме «Программа психологического сопровождения лиц с транссексуальными установками на базе специализированных учреждений», хотя даже декан (психолог, в отличие от проректора – соцработника) в недоумении подняла голову и попросила «отрезать хвост». Дело в том, что никаких «специализированных учреждений» в нашей стране не существует. То есть тема по сути абсурдна. Но я решил сдаться лишь потому, что «учреждения» такие, по сути помогающие, нам необходимы как воздух. Пока, увы, политика «незамечания» факта наличия у нас такого рода людей, которым абсолютно законно выдают разрешения и делают операции, меняют документы (то есть в законе о нас говорят, и медицина знает такие случаи уже не один век!), — выглядит как игра в «прятки» двухгодовалого младенца: «я закрыл глаза, теперь вы меня не видите, а значит, меня нет». Точно так же не видят нас – притворившись, что ни сном ни духом не представляют, что такое может быть. Между тем кому как не психологам и соцработникам изучать вопросы ущемления прав малочисленной, дискриминируемой, но все же существующей группы населения!

Собственно, я снова ушел в сторону. Во время утверждения темы проректор, практически взяв меня за грудки в переносном смысле слова, начала вытрясать из меня дату смены мной документов. Я сказал, что гарантировать им ничего не могу, но скорее всего к началу будущей сессии, то есть к марту, документы я сменю. И она это запомнила! Причем запомнила так, что я сменю документы к 1 марта (!),  что сделаю это точно (!).

Да как же было бы прекрасно, если бы государство по первому приказу вот такого проректора меняло документы трансгендерам! Но увы… Смена свидетельства о рождении, если ты живешь в другом регионе, затягивается на 2-3 месяца. К тому же мое заявление попало на январские праздники. Свидетельство пришло лишь в конце февраля, но растяпы из загса совершенно не подумали приложить к нему справку о смене фамилии, которая необходима для дальнейшего получения паспорта и замены всех остальных документов. Пришлось посылать им повторный запрос, который обрабатывался еще почти две недели. В итоге справку быстрой почтой передала мне подруга только 7 марта. А 10-го у меня началась сессия. В это же время я продавал квартиру, и покупатели совместно со мной заложили деньги в мою банковскую ячейку, естественно, по старому паспорту. Дата вскрытия ячейки назначена на 16 марта + 4 дня, и до этого времени я абсолютно точно не смогу поменять паспорт, иначе банк может не выдать мне моих наличных, а это, простите, почти 2 миллиона рублей!

Хочу заметить, что в начале марта мне позвонила секретарь и робко сказала, что проректор готовит приказ о моем отчислении «по причине несмены документов», на что я разразился вежливой тирадой, который на русский можно перевести только фразой «а не пойти ли ректорату погулять в лесок с их необоснованными претензиями?»

Итак, 10-го первое, что я услышал: «Вас вызывают к проректору». Сразу внутренне вскипев (ну никак не могу спокойно думать о том, что снова сотворит, чтобы мне вставить палки в колеса, эта женщина!) Платонова, с порога назвав меня женским именем и краем глаза попытавшись уловить реакцию (ее не последовало, тут я уже прожженный малый!) выложила на стол проект приказа о моем отчислении в связи с неутверждением темы магистерской на основании несмены документов. Я вскипел почти сразу и заявил, что подписывать такой чуши я не собираюсь. Платонова начала перебивать и повышать голос, это ее любимая тактика, типа «выслушайте сначала меня!». Надо сказать, что говорить с ней тихо вам не удастся никогда и ни за что. Она никогда не слушает аргументов. Она говорит исключительно САМА, и любое слово поперек расценивает как агрессию и неуважение. К студентам (на тот момент мне было 39) относится исключительно как к школярам-бюджетникам. Собственно, как я писал уже выше, точно так же она склонна затыкать и своих несчастных коллег, которые потом тихо из-за угла мне шептали: «Мы полностью на вашей стороне, но вы же понимаете…»

Итак, подписывать я ничего не стал и вышел из кабинета по своей личной воле (имею право, правда?). Секретарь осталась в кабинете, и битый час они с проректором выдумывали, как со мной быть. И придумали! Когда я подошел сдавать экзамен, преподаватель извиняющимся тоном сказала, что я не допущен. Я пошел к секретарю за разъяснениями. И услышал ровно то же самое: «Вы не сменили документы». Попросил написать письменный отказ в допуске к сессии – секретарь отказалась. Я отправился к ректору. Секретарь ректора сказала, что сегодня приемные часы закончились, и я могу прийти только завтра. Ну окей… Я вернулся в группу. Мои ребята были шокированы происшедшем и полностью оказались на моей стороне. Им было непонятно одно: почему отчисляют хорошего студента, не двоечника, не прогульщика. Они назвали ситуацию абсурдом и обещали все вместе пойти к ректору. Только едва ли они меня спасут…

А к ректору я все же попал… Когда с порога начал рассказывать ему свою историю и сказал, что я транссексуал, он… перекрестился. А потом, даже не скрывая, заявил, что «политика властей сейчас против таких людей, так что я уж не знаю, как вы тут будете учиться». Когда же услышал, что претензии ко мне идут со стороны его жены, вообще обрадовался, чуть руки не потер, и сказал, что будет советоваться с юристами, и без их ведома до сессии меня не допустит.

Что оставалось делать? Осознав, что в этом вузе я едва ли доучусь, я оставил и зарегистрировал на имя ректора заявление с требованием объяснить недопуск меня к сессии, неутверждение темы моей магистерской и незаконное требование проректора в смене мной документов по ее прихоти.

Придя домой, написал жалобы в Минобраз, Минобрнадзор и омбудсмену, на прием к которому отправился на следующий день.

В голове подвис один-единственный вопрос: «за что?»…

И еще один – почему мне мешают заниматься тем делом, которое я свято и нежно люблю, которому отдаю все свободное время. Почему меня, хорошего, грамотного студента, участвующего в конференциях, пишущего, публикующего научные работы и постоянно занимающегося исследованиями и психологической поддержкой нуждающихся, отчисляют по некоей выдуманной причине?

Я хочу учиться! Я готов на многое ради учебы и науки!

Не буду долго рассказывать о моих дальнейших приключениях. Скажу сразу: все закончилось хорошо! Меня здорово поддержал петербургский омбудсмен, который, кажется, звонил в вуз и выяснял детали моей ситуации. На помощь пришел студенческий омбудсмен, несколько журналистов и, конечно, мои друзья и однокурсники: они собрали более около ста подписей в мою поддержку, причем живы, реальных, на бумаге, и вот этот момент своей жизни мне не забыть никогда…

В итоге я сдавал сессию в дополнительное время, но сдал ее успешно и благополучно. В вузе меня больше не трогали и пока не трогают, не считая того, что тема менялась еще два раза. А до защиты диплома осталось всего полгода.

Правда, дальнейшие мои планы и мечты, боюсь, осуществить я уже не смогу: знакомые ученые рассказывают, что сейчас невероятно сложно, даже практически невозможно защитить кандидатскую, а уж тем более докторскую, по темам, в заголовке которых есть слово «трансгендер» или «гомосексуал». Но я все же надеюсь, что смогу.

Остается лишь верить. А возможности заниматься научными исследованиями нас никто не лишит.

И еще: когда я вспоминаю всю эту историю (а уже больше года прошло после моего «отчисления»), мне становится не по себе, будто и не со мной это было. И я до сих пор думаю: за что? Почему? Что было не так? И ответа не нахожу…

Егор Бурцев: Работа как замкнутый круг: трансгендерные люди в поиске работы

Мне хочется затронуть такую существенную, но так случилось, что крайне редко обсуждаемую проблему для трансгендерных людей, как поиск работы.

Наверное, нет практически ни одного Т*-человека, которого хоть однажды не коснулась бы проблема поиска работы либо страха увольнения с существующей в том случае, если кому-то станет известно про ее/его трансгендерность. Однако поднимать эту проблему, говорить о ней и что-то в этой сфере предпринимать как-то не принято. Однажды я задумался, почему, и вот к каким выводам пришел.

Как всем известно, до определенного момента Т*-люди были жестко встроены в аббревиатуру ЛГБТ. Соответственно, в рамках ЛГБТ-организаций и осуществлялась некая работа с ними, которая в сущности ничем не отличалась от работы с ЛГБ. И лишь недавно Т*-людей несколько выделили даже внутри таких организаций и начали уделять внимание их особенным проблемам.

ЛГБ-сообщество не имеет столь серьезных проблем с работой. Если умело скрывать свою сексуальную ориентацию, большинство представителей ЛГБ может вполне вписаться в общую картину сотрудников, ничем особенным, кроме разве что некоей внешней необычности, от них не отличаясь. Порой же представителей ЛГБ совершенно спокойно принимают за цисгендерных людей, что дает им возможность выстраивать карьеру, продвигаться по службе, развиваться как специалистам.

Что же касается трансгендерных людей, то их сложности начинаются зачастую с самого момента трудоустройства. Как минимум странно выглядит человек, который носит нетипичную для своего биологического пола одежду, а если начинает называться в другом роде либо (о ужас!) просит это делать других – тут что-то уже явно нечисто…

Но даже трансгендерный человек, пытающийся мимикрировать под среду, как правило, выдает себя необычной манерой поведения, избеганием или проглатыванием родовых окончаний, неуверенностью на корпоративах и ненавистью к дресс-кодам и т.д. и т.п. Самому трансгендеру невыносимо тяжко прятать свое истинное лицо под маской совершенно другого человека, скрывать свою идентичность, выслушивать скабрезные сексистские шуточки в свой адрес и адрес коллег. Зачастую, не выдержав такого давления, трансгендерные люди уходят с престижных мест службы, например, требующих жесткого дресс-кода, на гораздо менее оплачиваемые, а часто уходят просто в пустоту из-за случаев дискриминации или попыток «вывести на чистую воду».

Тут-то и начинаются главные сложности, особенно если человек уже начал трансгендерный переход, использует гормоны, готовится или сделал операции. Меняющаяся внешность, формы тела, голос все больше выдают в нем представителя желаемого гендера, а работодатель, к которому он приходит на собеседование, зачастую не готов видеть в нем априори специалиста – как известно, чаще всего «встречают по одежке».

Человек оказывается на перепутье: для ведения гормонотерапии, дальнейших операций, комиссий и смены документов ему крайне необходимы деньги, и он очень хочет их заработать, но увы! – не может просто найти работу. Что уж говорить про нынешнюю обстановку в России и ряде постсоветских стран, когда гомо- и трансфобия набирают такую силу и настолько поддерживаются властями, что становятся способом мышления множества людей, в том числе предпринимателей, чиновников и прочих работодателей. Что уж говорить о работе в сфере образования, когда пресловутый «закон о гомопропаганде» перекрывает работу ряду образованнейших людей – педагогов, преподавателей, воспитателей. И если представители ЛГБ еще как-то могут скрыться, спрятаться и продолжать работать в этой сфере, то трансгендерному человеку тут уж точно скорее всего «не светит».

Каждый выживает по-своему… Кто-то уходит в работу фрилансером, кто-то ищет место работы через знакомых, кто-то подрабатывает, где придется, лишь бы не показывать документы и не трудоустраиваться официально. К огромному сожалению, немалая часть трансгендерных женщин отправляется на панель. И очень часто это не сознательный выбор, а полная безнадежность, ведь Т*-женщине гораздо сложнее «сливаться с массой», меняющаяся внешность выдает ее, а всеобщая озлобленность оборачивается агрессией, насилием и иногда даже убийствами. И да… еще один исход этой истории – трагический. Не найдя способов к существованию, все чаще трансгендерные люди кончают жизнь самоубийством.

Хочется еще немного рассказать о, казалось бы, относительно благополучных людях – сменивших документы, успешно социализировавшихся. Им тоже нужна работа. На руках у них – трудовая книжка, возможно, с целым рядом прекрасных записей о чудесных должностях и местах работы. Но есть одно большое «но» — в российской трудовой книжке, без которой практически нигде не возьмут на приличную работу, осталось старое имя. Оно просто перечеркнуто, а сверху написано новое. И первое же предъявление «трудовой» на рабочем месте означает вынужденный каминг-аут, который как угодно может быть воспринят новым работодателем, даже если твою кандидатуру уже одобрили и тебя берут в штат.

Вот почему даже те трансгендерные люди, кто может работать на серьезных должностях и неплохо зарабатывать, часто отсиживаются в тени либо «теряют трудовую», а вместе с ней стаж работы, подтвержденный фактически. И даже если с трудовой все в порядке, очень многих останавливает страх «быть рассекреченным». Особенно если человек так или иначе связан со сферой образования или с работой с несовершеннолетними. И даже те, кто мечтают работать педагогами, детскими врачами и психологами, вынуждены искать работу в других сферах, зачастую теряя практику, наработки и стаж в этих сферах.

Еще один аспект – психологический. Занимаясь переходом, иногда теряя время, возможности обучаться, квалификацию, трансгендерные люди зачастую перестают верить в себя и свои силы, возможности, способности. Они видят вокруг лишь ограничения, и сами встраиваются в некое ограниченное пространство, где меньше заденут, обидят, где не надо хватать звезд с неба, а можно быть незаметным и заурядным. Очень часто на встречах нашей группы психологической поддержки трансгендерные люди говорят, что им очень бы хотелось раскрыть себя, проявить свои способности, но по разным причинам они этого сделать не могут, а чаще всего – просто их не видят.

Что же делать? Каков выход?

На самом деле, все очень непросто. Ситуация продолжает накаляться, люди теряют работу и не могут ее найти. Но иногда появляется надежда: те, кто смог выбраться, помогают тем, кто тонет, предоставляют рабочие места в своих организациях или устраивают рекомендации; подыскивают конторы с толерантной средой или подсказывают, что освободилась вакансия в ЛГБТ-организации. Однако этого очень мало.

Как мне кажется, неплохим выходом стало бы создание собственных компаний, возглавляемых самими трансгендерами, например, в сфере IT, дизайна, литературного творчества, полиграфии и т.п. И настал тот момент, когда ЛГБТ-организациям стоило бы всерьез подумать о том, как организовать обучение и переобучение трансгендерных людей, находящихся в крайне бедственном положении. Ведь сама среда может обучать своих людей. У нас немало профессионалов, обладающих разного рода навыками, не требующими подтверждения дипломами и свидетельствами. Делать игры для телефонов, создавать сайты, писать статьи, делать календари, монтировать видео, записывать музыку, делать простые массажи… всему этому вполне можно научиться!

Только как сделать так, чтобы нас увидели и услышали? За желанием прятать свои проблемы, всегда быть сильными и пробивающими стены мы начали тонуть в своих проблемах, которые не видят просто потому, что мы о них не кричим. Нам необходима поддержка! Мы ждем этой поддержки.

Если у вас есть какие-то идеи или возможности – давайте вместе организуем Биржу труда для трансгендеров, проект которой я запустил чуть больше года назад, но он все еще практически буксует из-за отсутствия финансирования и инициативных людей.

Давайте помогать себе сами и призывать ЛГБ-сообщество обратить пристальное внимание на столь важную для нас проблему – проблему поиска работы, обеспечивающей нам проживание, питание, медицинскую помощь и доступ к лекарствам, которые нам пожизненно необходимы.

Егор Бурцев: Тело, которое трудно принять

В этой статье я буду цитировать и предавать, возможно, не слишком приятные и толерантные высказывания в адрес трансгендерных людей со стороны цис- и ЛГБ-сообщества. Поверьте, мне самому довольно сложно приводить их здесь, но иначе ясной и честной картины просто не сложится…

Часть II

Идентичность, которая непонятна

К огромному сожалению, до сих пор как в среде цисгендерных людей, мало знакомых с трансгендерной тематикой либо совершенно с ней не знакомых, так и в среде ЛГБ трансгендерных людей часто сторонятся либо отвергают под предлогом «непонятности», а то и «ненормальности».

В чем тут причина?

Если с гомо- и бисексуальностью все более или менее ясно (внутри сообщества в основном ее принято объяснять «биологическими» причинами, а попросту — врожденностью, либо — в последнее время все чаще — «выбором»), то с трансгендерностью есть огромные сложности…

Как известно, ЛГБ (сексуальная ориентация) от Т (гендерная идентичность) отделено не только основой, на которой выстроена эта разница. В конце концов гомосексуальная идентичность, о которой говорится сейчас все больше, во многом зиждется на осознании себя как представителя некоего гендера, на самоосознании себя как его представителя и себя в отношении к своему/другому гендеру/гендерам. Однако отношение к Т со всей их вариативностью, свободой и разнообразием продолжает оставаться довольно сложным.

Принять или отвергунть?

Увы, но ЛГБ-сообщество (что мало его отделяет в этом плане от цисгендеров) очень часто склонно приписывать трансгендерным людям некоторые психические отклонения. Нет, их в основном не считают психически безнадежными, но часто «странными», «с кукушечкой», как минимум «непонятными» («чего им надо-то? У меня же все в порядке. Я признал/а себя лесбиянкой (геем) и горжусь этим, а эти еще пол меняют…»). Именно поэтому ЛГБ-сообщество зачастую довольно жестко относится к ориентации трансгендерных людей, которая, как мы прекрасно знаем, может быть вариативной; от трансгендерного человека ожидают гетеросексуальной ориентации относительно его гендера, и если узнают о другом, произносят не только фразу, упомянутую выше, но и начинают ставить под вопрос его гендерную идентичность.

С чем это связано?

Все и просто, и сложно. В силу своей вынужденной закрытости, постоянной притесняемости ЛГБ-сообщество во многом консервативно. Его можно сравнить с островным государством: какие бы туристы ни приезжали на его территорию, есть некоторые традиции, условности и правила, искони зарожденные, которые, пусть и не декларируются, но почитаются и являются даже априорными. Именно поэтому суждение о биологической (безукоснительной) природе гомосексуальности все еще, несмотря на массу современных исследований, ставится во главу угла. В этом дискурсе гомосексуалам попросту удобнее находиться, он является оберегающим в отношениях с властью, социумом и самими собой. Априорное «я таким родился – и точка» оправдывает все, но, к сожалению, во многом и ограничивает, как и любые такого рода суждения.

Вот почему ЛГБ, а особенно ЛГ-сообществу, так сложно бывает понять гомосексуального трансгендера, а уж такого, сексуальность которого проявила свою текучесть и как-то изменилась за время перехода, понять иногда оказывается практически невозможным.

И вот представьте: в этой сложившейся, довольно традиционной, допустим, лесби-среде появляется однажды трансгендерная женщина, заявляет о своей трансгендерности и (не дай бог!) об отсутствии каких-либо операций и пытается найти партнершу там, где ей по сути комфортнее всего находиться. Какой окажется реакция? Увы, далеко не всегда позитивной. И если, вполне возможно, вписаться в среду в качестве приятельницы, подруги, собеседницы трансгендерная женщина еще сможет, то с поиском сексуальной партнерши у нее, вполне вероятно, здесь возникнут серьезные сложности.

То же касается и трансгендерных мужчин, правда, с некоторыми дополнительными оговорками. Нам известны истории как о том, что трансгендерные мужчины находили партнеров в гей-среде, так и печальные истории того, как попытки что-то найти кончались полным провалом и разочарованием. Что вызывает тут особые сложности? Как выясняется, одна из главнейших – довольно жесткие требования гей-среды к внешности, под которые трансгендерные мужчины не всегда подходят в силу зачастую невысокого роста, иногда лишнего веса и наличия проблем с кожей. Но, как можно догадаться, такие сложности могут возникнуть и у биологических мужчин – геев. Самым «страшным» для гей-среды оказывается зачастую не внешние недостатки, а отсутствие полового члена и/или наличие вагины у трансгендерного мужчины. Как известно, сейчас довольно невысок процент трансгендерных мужчин, делающих себе «нижние» операции, и совсем единицам такая операция проведена настолько успешно, что пришитый орган полноценно функционирует и может составить конкуренцию тем, у кого он имеется от рождения. И даже если трансгендерный мужчина заявляет о своей пассивной роли в сексе, это далеко не всегда позволяет ему быть принятым.

Мое тело – мое дело?

Давайте попробуем разобраться в ситуации. Страх или отторжение/отвращение у лесбиянок к мужским половым признакам, как и отвращение геев к вагине часто определяются их общей сексуальной направленностью, которая просто не подразумевает наличие у партнера таких половых признаков. Зачастую гомосексуальная идентичность строится на отрицании вообще каких бы то ни было биологических (а часто и иных) признаков противоположного пола (здесь – именно пола в его биологическом значении), а в принципе – на противопоставлении своего пола полу другому. Это противопоставление часто утрирует, усиливает неприязнь, отторжение к тем признакам, которые не свойственны объекту направленности, вызывая брезгливость, отвержение, порой до тошноты, того, что не вписывается в ее рамки.

Как в этой ситуации быть трансгендерному человеку? По сути, каждый акт вступления в отношения или даже попыток их создания сопряжен с обязательным каминг-аутом. Аутинг может быть как честным (что бывает в большинстве случаев и часто выглядит как «видишь ли, в прошлой жизни я был/была женщиной/мужчиной…»), что само по себе жестоко травмирует трансгендерного человека, так и камуфлирующим, ложным («я пострадал в аварии, и теперь у меня нет полового члена» или «я не могу иметь детей, так как мне удалили матку» и т.п.). И вторая ситуация также может являться травмирующей, так как ложь и постоянное укрывание различных фактов жизни, в поле которых постоянно существует трансгендерный человек, могут серьезно угнетать его, становиться причинами стрессов и ухода в депрессии. Необходимость постоянно быть закрытым, что-то таить и прятать даже от человека, которому ты очень хочешь доверять, вызывает зачастую сильнейшие противоречия, которые сказываются на психологическом состоянии трансгендерного человека и его партнерских отношениях.

Второй аспект – неприятие потенциальными партнерами частей тела, которые сам трансгендерный человек может вполне для себя принимать. Например, вагины или грудных желез – для трансгендерных мужчин, полового члена или отсутствия грудных желез – для трансгендерных женщин, а также всего вышеназванного для гендерно-небинарных людей. В ЛГ-среде с таким восприятием сталкиваются очень многие трансгендерные люди, выслушивая порой крайне нелицеприятные обоснования того, почему трансгендерный человек не может быть принят как сексуальный объект. Выходом тут часто является как раз среда бисексуалов, более свободно относящаяся к физиологическим особенностям трансгендерного человека, не вызывающим у бисексуального человека отвращения просто в силу того, что половые признаки обоих полов он/она готовы воспринимать одинаково позитивно.

Что же касается цисгендерной среды, то спектр восприятия физиологических особенностей трансгендеров здесь очень широк: от крайнего неприятия, восприятия как «уродство», «инвалидность», «неестественность», «непотребство» и т.п. до интереса, любопытства, желания испытать нечто новое, адмирерства и т.п. либо простого принятия на фоне общего позитивного отношения к человеку.

Довольно часто трансгендерные люди находят своих сексуальных партнеров в среде БДСМ, а также на сайтах знакомств исключительно сексуальной направленности разного рода (от простых секс-знакомств до сайтов свингеров, а также других, посвященных различным сексуальным практикам). Здесь у трансгендерных людей бывают и, если так можно выразиться, определенного рода «преимущества» — таких людей мало, пресыщенные «традиционными» сексуальными контактами пользователи иногда хотят «попробовать чего-то нового» — и выбирают трансгендерного человека в качестве сексуального партнера. Другой вопрос, каково такое отношение самому трансгендерному человеку? Однако, судя по нашим наблюдениям и беседам с трансгендерными людьми, интерес такого рода часто вызывает позитивные эмоции. Те же, для кого такой интерес является неприятным, обычно не ищут знакомств на подобных сайтах.

«Трансгендерных мужчин не существует»

Отдельно хочется упомянуть здесь трансгендерных мужчин, которых в России, как, впрочем, и в других странах пост-советского пространства, в процентном соотношении больше, чем трансгендерных женщин. Порноиндустрия, СМИ и гей-среда породили определенный типаж трансгендерного человека, который несведущим часто представляется в образе непрооперированной трансгендерной женщины, говоря словами этой самой среды: «женщины с членом».

Когда же трансгендерный человек начинает поиск сексуального партнера и заявляет себя как трансгендерного мужчину, то часто сталкивается с крайней степенью удивления, недоумения и фразами вроде «первый раз встречаюсь», «я вообще не подозревал/ла, что и такие бывают!» и т.п.

Иногда потенциальный партнер настолько не в состоянии представить самого существования трансгендерных мужчин, что пытается разобраться в ситуации, моделируя обратный конструкт – то есть априори не понимая, что познакомился не с MtF (Male to Female), а с FtM (Female to Male). Именно поэтому на сайтах знакомств с трансгендерными мужчинами случаются разного рода недоразумения – вроде называния в женском роде, предложения сексуальных услуг, заведомо направленных на биологических мужчин, и т.п. Осознание существования трансгендерного мужчины как такового и представление о его физиологии вызывает порой нешуточную борьбу в потенциальном партнере, а в ее итоге – либо усилившийся интерес, либо отказ от формирования отношений.

Даже эротические сайты зачастую грешат тем, что в раздел «Трансгендеры» (чаще, правда, «Транссексуалы») заносят только трансгендерных женщин, а трансгендерные мужчины чаще попадают в разделы «Интерсекс» (как правило «Гермафродиты») либо что-то вроде «Большие клиторы». Впрочем, исследование аудитории порносайтов и ее интересов – это совершенно другая история, но факт остается фактом: о трансгендерных мужчинах и их физиологии нет зачастую никакого, даже визуального представления.

Легко ли быть «изюминкой»?

Чуть выше мы уже говорили о том, как трансгендерные люди воспринимают свою необычную физиологию и в каком ракурсе готовы ее преподносить. Но хочется немного расширить понимание этого вопроса.

Как известно, некоторая часть трансгендерных людей уходит работать в секс-услуги. Причем абсолютное большинство секс-работниц – трансгендерные женщины, что вызвано не только спросом, но, как мы предположили выше, возможным незнанием потенциальной аудитории о существовании трансгендерных мужчин и рядом других причин. Вопреки расхожему мнению, бытующему в среде самих трансгендеров, в секс-работу идут не только «с горя», от нехватки денег, при желании вести легкую и разгульную жизнь. Одна из причин – это стремление получать удовольствие от своего нового тела, которое теперь будет принято не только мной, но и другим. Иногда это и попытка доказать себе, что это тело принимается, оно желанно и притягательно. Иногда это замена отсутствующих в реальной жизни сексуальных отношений.

Почему же у казалось бы даже такой востребованной в сексуальном плане части трансгендеров, как трансгендерные женщины, возникают проблемы с поиском сексуального партнера? Здесь мы снова возвращаемся к вопросу не столько своей репрезентации, сколько к своему желанию быть принятым/принятой в роли исключительно необычного сексуального объекта. Многие трансгендерные люди говорят: «я хочу, чтобы меня хотели не как трансгендера, а как человека». Многим хочется, чтобы их физиология не удивляла, не игнорировалась, не была тем, с чем надо смириться, а стала частью этого человека, которая является для него и партнера естественной, желанной, воспринимаемой позитивно и без излишнего интереса и утрирования.

После трансгендерного перехода зачастую тот, кто не мог ранее принимать свое «несовершенное» тело, начинает тело новое, измененное операциями и гормонами, любить и ценить. Теперь трансгендерный человек готов рассматривать его в зеркало, готов обнажаться на пляжах, в аквапарках и других публичных местах, а также готов представить это обнаженное тело в сексуальных отношениях. Для части трансгендерных людей — это новое, доселе неведомое ощущение открывания себя (точнее – своей телесной стороны), процесс узнавания, удивления, восхищения… И каждое неосторожное слово, каждое отторжение, отвержение, скабрезность в адрес этого тела может не только нарушить этот хрупкий зарождающийся мир между своим духовным и телесным «я», но и серьезно снизить надежды на поиск адекватного партнера, на возможность счастливых и гармоничных сексуальных отношений. Иногда, если прессинг довольно жесток или исходит от значимого лица, такое отношение может вызвать у трансгендерного человека новый приступ дисфории – уже в адрес своего обновленного, но снова несовершенного тела, желание опять что-то с ним сделать. Иногда вероятны возможности «отката», возвращения к своему прежнему, привычному телу, а точнее – к его традиционной репрезентации, которая никого не отпугнет и позволит найти гораздо больше потенциальных партнеров, чем это происходит сейчас.

Попытка вывода

Тело – с одной стороны ставшее таким прекрасным, с другой – вызывающее вопросы у социума… Тело, которое может оттолкнуть и напугать, может вызвать специфический интерес, а может стать причиной отказа в отношениях партнерства… Тело, которое отличается от тел других и которое только сейчас начинает осознаваться как «собственное», «принимаемое», «любимое»…

Однако оглянитесь по сторонам: вокруг множество историй обретения трансгендерными людьми счастья партнерских, личных, сексуальных, семейных отношений. Вариантов масса, выбор велик. И еще: есть среда, которую такое тело едва ли удивит – это среда самих трансгендеров. Впрочем, и в ней не все так просто: иногда похожие проблемы вызывают желание сбежать, утрируют собственные. Но иногда воспринимаются как родственные и позволяют выстроить взаимное принятие, взаимный рост в этом принятии – и по сути рождаются трансгендерные пары, которых полностью устраивает их необычность, и для которых, собственно, их отношения и тела являются достаточно обычными, привычными и принимаемыми.

Развитие общества также не стоит на месте. В США и многих странах Запада телу, а точнее — его особенностям, уже не придают столько значения, не выпячивают и не рассматривают каждую необычную деталь, как в наших странах. Общество выросло из осуждающего дискурса, постепенно переходя в дискурс принимающий, создающий поле и возможности для многих людей с особенностями, в том числе и тяжелых инвалидов, находить свою половинку и быть понятым, любимым и важным. Будем надеяться, что и в нашем обществе есть и будет появляться все больше зрелых  личностей, рассматривающих человека в его целостности, неповторимости, уникальности.

Яна Кирей-Ситникова: Грамматический род и гендерные роли: теоретические основания феминистского языкового активизма

Феминистский лингвистический активизм в русскоязычной среде появился не так уж давно — где-то 2-3 года назад. Для меня поворотным моментом стал текст «Языковое творчество против дискриминации», после прочтения которого я начала употреблять феминитивы и подчёркивания в повседневного письме. Не сказать, чтобы феминистские языковые нововведения широко использовались даже в активистской среде, но всё же небольшую тенденцию к учащению их употребления я замечаю. С критикой «коверкания языка» я встречаюсь постоянно, при этом у меня не было достаточных теоретических познаний в области лингвистики, чтобы обосновать то, что я делаю с языком, и в особенности как все эти изменения языка приведут к положительным сдвигам в обществе. Так что этот текст был написан мною в основном для того, чтобы самой разобраться, но и другим, надеюсь, он будет полезен.

Грамматический род, именные классы, гендер и пол

Грамматический род— «традиционное название одной из групп, на которые делятся существительные в зависимости от способа согласования с ними прилагательных, глаголов и др.» (БЭС). В английском языке переводится как grammatical gender, где прилагательное «грамматический» используется для того, чтобы отделить это понятие от социокультурного гендера. Само же слово gender происходит от латинского genus, т.е. род, сорт, разновидность, и применялось исключительно в лингвистике, пока в 1955 году психиатр и сексолог Джон Мани не предложил его использовать для обозначения социальных ролей «женщин» и «мужчин», с тем чтобы отделить эти роли от биологического пола. В этом тексте для обозначения лингвистического понятия будет использовать слово «род», а для социальных ролей — «социокультурный гендер».

Ни русское слово «род», ни английское «гендер» по своему происхождению не имеют отношения к биологическому или какому бы то ещё полу. Скорее, синонимами к обоим будут «класс», «категория», «разновидность»… И они являются таковыми не только с точки зрения этимологии, но и сути обозначаемых ими понятий. Ассоциация с полом и социокультурным гендером возникает из-за того, что для индо-европейских языков характерны три рода, коррелирующие с полом для людей, — «женский», «мужской» и средний (хотя в некоторых языках эта система редуцировалась до двух родов или исчезла вовсе). По мере исследования других языков, в особенности языков Африки и Тихоокеанского региона, выяснилось, что существуют другие признаки деления существительных на категории. Так, помимо признака пола и не/одушевлённости, могут использоваться признаки: форма предмета, не/рациональность, не/человек, не/съедобность… Отдельные категории могут предназначаться для растений, фруктов, животных, частей тела, абстрактных концепций… Такие категории принято называть именными классами. С другой стороны, категории, основанные на признаке пола (и не/одушевлённости), чаще называют грамматическими родами. В литературе эти понятия соотносятся между собой по-разному: некототые автор_ки их чётко разграничают, в то время как другие считают их практически синонимами. Для меня лично ближе и понятнее позиция, согласно которой именные классы представляют собой более общее понятие, а грамматический род — их разновидность, где в качестве (одного из) признака классификации существительных используется пол/соц.гендер.

В русском, несмотря на названия родов — «женский» и «мужской» — входящие в них существительные по смыслу относятся далеко не исключительно к «женщинам» и «мужчинам», но также и к неодушевлённым предметам, никакой связи с «женственностью» или «мужественностью» не имеющим: например, дверь или стол. В этих случаях приписывание рода происходит исключительно по морфологическим критериям: стол оканчивается на твёрдый согласный, следовательно, попадает в «мужской» род; дверь— на мягкий знак, потому попадает в «женский» род. Таким образом, из числа существительных «женского» рода лишь небольшое число по смыслу относится к «женщинам», и аналогично с «мужским» родом. Более того, даже в случае одушевлённых, могут встречаться исключения, например, в немецком das Mädchen («девочка») относится к среднему роду, а не «женскому», как можно было ожидать. Так что названия родов — «женский» и «мужской» — вводят в заблуждения, и их без каких-либо проблем можно было бы переименовать «род 1» и «род 2» (в языках с большим числом именных классов, таких как банту, они так и называются при помощи цифр). Здесь я оставлю привычные названия «женский» и «мужской» роды, но помещаю их в кавычки.

Важно отметить, что род определяется как бы «за пределами» самого существительного, в процессе согласования этого существительного с другими частями речи: т.е. мы узнаём о том, что слово трава — «женского» рода тогда, когда помещаем его в контекст со словом, которое с ним согласуется, например, зелёнАЯ трава. Если было бы принято говорить зелёнЫЙ трава, то слово трава было бы «мужского» рода. В тех случаях когда существительное может вызывать разные типы согласования, например, она растяпа и он растяпа, то оно относится к общему роду. Из этого следует, что одного только существования разных слов для обозначения людей разного социокультурного гендера недостаточно для того, чтобы говорить о наличии категории рода в языке. Так, существование в английском таких слов как chairwoman/chairman и местоимений she/he/it не гарантирует наличия рода в этом языке, так как замена этих слов одно на другое не ведёт ни к каким изменениям в других частях речи.

В русском, такие важные для феминистского лингвистического активизма слова как названия профессий (напр., директор, врач, политик) постепенно переходят из «мужского» рода в общий, по мере того как в этих профессиях появляется больше «женщин». С формальной лингвистической точки зрения нет причины, почему эти слова должны относиться исключительно к «мужчинам», и не могут использоваться в отношении «женщин» и гендерно-небинарных людей.

На этом можно было бы и закончить обсуждение, сказав, что раз между формой слова, его родом и социокультурным гендером людей, к которым оно относится, нет чёткой связи, то и любой феминистский лингвистический активизм ни к чему. Вероятно, это одна из причин, по которой в лагере противни_ц феминистских реформ языка нередко встречаются люди с лингвистическим образованием. Однако человеческое восприятие не основывается на правилах лингвистики, и на практике важно не то, есть ли там теоретическая связь, а то, существует ли эта связь в восприятии людей. По аналогии, биологический пол и социальный гендер — разные понятия с точки зрения феминистской теории. Если бы они воспринимались таковыми всеми людьми, то феминистский активизм не понадобился бы, т.к. все люди могли бы выбирать для себе социальные роли вне зависимости от пола, приписанного при рождении. На практике, однако, между этими понятиями прослеживается довольно высокая корреляция. В этом смысле, одной лингвистикой тут не обойтись, и её необходимо дополнить исследованием социальных систем и употребления языка в них, т.е. социолингвистикой, а в каких-то случаях и психолингвистикой.

Теория языкового сексизма

Феминистский лингвистический активизм основывается на теории языкового сексизма, которая утверждает, что «женщины» недостаточно представлены в языке (языковое исключение) либо представлены в негативном свете. Такая позиция, вкратце, основана на следующих фактах:

I. Асимметрия. Многие языки, русский в частности, не симметричны относительно пола/соц.гендера, т.е. слова для обозначения «женщин» часто образованы от слов для обозначения «мужчин»: студент -> студентка, писатель -> писательница…, причём «женские» формы часто несут негативную окраску и встречаются только в разговорной речи. Исключения в основном представляют термины родства (сестра/брат, мать/отец, дочь/сын…), а также собственно слова женщина и мужчина (кстати, в английском это не так, и слово woman образовалось из wife + man). Часто «женских» вариантов слов просто не существует (по крайней мере, в массовом употреблении), например, для слова политик. Иногда форма, которая могла бы быть феминитивом, имеет совсем другое значение: в испанском, hombre público означает «общественный деятель», тогда как mujer pública— секс-работница (дословный перевод «публичная женщина» имеет на русском то же значение). Иногда слова для обозначения «женщин» могут быть связаны с их гендерной ролью: напр., в японском 家内 (kanai, «жена») дословно означает «внутри дома». Обращения к «женщине» часто зависит от факта её замужества (франц.: madam, mademoiselle), в то время как обращение к «мужчине» от этого не зависит.

II. Мужской род по умолчанию. В случаях, когда соц.гендер/пол обозначаемого лица не известен, по умолчанию используется мужской род (generic masculine), напр.: в вопросах Кто пришёл? или Кто крайний? (даже если в очереди стоят одни «женщины»). Замечаю за собой, что когда неизвестное мне лицо неаккуратно едет на машине, я высказываю что-то вроде Куда прёшь, придурок?!, из чего можно заключить, что по умолчанию для меня все водящие машину — «мужчины». Также «мужские» формы используются для обозначения групп людей разных соц.гендеров/полов.

Принимая во внимание сказанное выше, само понятие «мужская форма», или «маскулинитив» — которое иногда используют в противоположность «феминитивам» — вводит в заблуждение. Такие слова как правило относятся не к мужскому, а к общему роду, т.е. можно сказать и директор пришЁЛ, и директор пришлА. Однако если к этому слову добавить суффикс -ка, то оно будет «женского» рода и относиться только к «женщинам». В английском, из которого слово «директор» заимствовано, оно относится к людям любого соц.гендера/пола без каких-либо суффиксов. Вопрос в том, воспринимается ли это слово (формально общего рода) как относящееся к «женщинам», «мужчинам» или кому-то ещё, в отсутствии контекста. Т.е. какой образ возникает в голове у людей, читающих объявление На работу требуется директор. В большинстве случаев в голове всплывает образ «мужчины», сидящего за столом и перебирающего бумаги. В то, чтобы слово директор воспринималось таким образом, вносят вклад следующие факторы:

1) Большинство директорских должностей занимают «мужчины» (семантический фактор);

2) Слова, оканчивающиеся на твёрдый согласный, чаще бывают «мужского» рода (морфологический фактор), при этом «мужской» род как правило используется в отношении «мужчин»;

3) «Мужской» род — это род по умолчанию, следовательно, когда нет контекста, доказывающего обратное, подразумевается он.

Ниже приводится таблица, показывающая, насколько сильно названия профессий (сущ. общего рода) ассоциируются с «мужчинами». В эксперименте респондент_кам предлагалось придумать имена для лиц, выполняющих эти профессии, из чего делался вывод о том, в каком гендере респондент_ки их воспринимают (Doleschal & Schmid, 2001):

Существительное

М

Ж

М+Ж

Не интер-претируемо

ВСЕГО

председатель 100.0 10 10
министр 90.0 9 1 10
автор 87.5 14 1 1 16
человек 75.0 12 2 2 16
врач 40.0 4 5 1 10
бухгалтер 35.3 6 10 1 17

Как можно заметить, семантический фактор очень сильно влияет на восприятие: врач и бухгалтер чаще интерпретировались как «женщины», потому что именно они чаще выполняют данные профессии, в то время как все остальные чаще интерпретировались как «мужчины». Роль этого фактора подтверждается тем фактом, что даже в языках, где категория рода отсутствует (напр., турецком), многие грамматически нейтральные слова воспринимаются как относящиеся к «мужчинам» (Braun, 1999):

Существительное М Ж М+Ж Не интерпретируемо
köylü / «сельск_ая житель_ница» 72% 5% 20% 3%
kişi / «человек» 68% 8% 21% 3%
birisi / «кто-то» 68% 5% 28% 0
yolcu / «пассажир_ка» 66% 6% 24% 4%

Такое восприятие имеет самые прямые последствия для гендерного неравенства. В нашем примере с поиском директора, подобная формулировка, с одной стороны, вызывает ожидания у нанимающей стороны, что к ним на собеседование придёт «мужчина», а с другой, «женщины» могут посчитать, что к ним это объявление не относится. Собственно, внедрение феминитивов и направлено на то, чтобы создать формы, которые бы однозначно воспринимались как относящиеся к «женщинам», а всевозможные подчёркивания — к гендерно-небинарным людям. Однако проблема имеет и обратную сторону: если в законе говорится о «жертвах насилия», то может ли такая формулировка относиться к «мужчинам»? А как-то раз я слышала, как один «мужчина» жаловался на то, что слово «секретарь» (которым он работал) воспринимается как относящееся к «женщинам».

Что касается мужского рода по умолчанию (II), то это явление обычно связывают с представлением о том, что «мужчина» — это человек по умолчанию (это иногда называют идеологией MAN = male as norm), тогда как «женщина» — это «отклонение» от «нормы». Однако совсем не очевидно, что ‘мужской род по умолчанию’ является следствием повседневного сексизма и не может быть вызван какими-то другими процессами развития языка. Чтобы лучше в этом разобраться, нужно понять, как произошло разделение на «женский» и «мужской» роды в индо-европейских языках, и об этом я планирую написать в другой раз.

Связь между языком и мышлением: лингвистическая относительность

Выше я пояснила, почему между повседневном сексизмом и представлением «женщин» в языке есть связь (даже если не всегда прямая…) Однако обозначить проблему — не значит полностью решить её. Пользуясь показанной связью, многие феминистки стали использовать её для разрушение повседневного сексизма через изменение языка. Более широко, использование политкорректного языка призвано искоренить негативные стереотипы в головах у людей. Но почему это должно работать? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять связь, которая существует между языком и сознанием.

В основании разного рода лингвистического активизма лежит гипотеза лингвистической относительности (также гипотеза Сепира-Уорфа; к слову, у Уорфа было химическое образование, как и у меня). В строгой версии, эта гипотеза говорит о том, что категории языка определяют то, в каких категориях мы мыслим; в мягкой версии — о том, что язык может оказывать (некоторое) влияние на мышление. Строгая версия предполагает, что носитель_ницы разных, в особенности сильно отличающихся, языков воспринимают мир совершенно различным образом. В этой версии она практически никем не поддерживается, в то время как более мягкая версия в той или иной степени признаётся.

Чтобы сделать изложение более понятным, приведу примеры языковых категорий, о которых идёт речь. Например, когда я изучала японский, то оказалось, что вместо привычной мне оппозиции это/то, там есть три категории, определяющие положение объекта относительно говорящ_ей:

— kore: «это»: предмет находится близко от говорящ_ей;

— sore: «то»: предмет находится ближе к слушающ_ей, чем к говорящей;

— are: «то»: предмет находится далеко и от говорящ_ей, и от слушающ_ей.

Русский язык как бы рассекает пространство на две части, в одной из которых надо говорить это, а в другой то. Японский же рассекает его на три части: в одной нужно говорить kore, в другой — sore, и в третьей — are. Гипотеза лингвистической относительности предполагает, что мы мыслим в тех категориях, в которых говорим, следовательно, русскоязычные люди мысленно организуют пространство немного по-другому, чем японоязычные.

Здесь уместно перевести разговор на грамматический род. В тех языках, где род присутствует, говорящие вынуждены гораздо пристальнее обращать внимание на соц.гендер/пол людей, о которых они говорят. Если они этого не будут делать, то рискуют ошибиться (что называется misgendering), тогда как говорить нейтрально, не разделяя людей на «женщин» и «мужчин», в некоторых сильно гендерированных языках, вроде русского, практически невозможно. Соответственно, предполагается, что в языках, в которых существительные разбиваются на именные классы по каким-то другим признакам, говорящие будут обращать внимание именно на эти признаки. Также некоторые языки вынуждают говорящих обращать особое внимание на социальные иерархии, например, разделение ты/Вы в русском, в тот же время японский идёт ещё дальше и имеет большое число механизмов, направленных на то, чтобы сделать свою речь более почтительной, или напротив, неформальной.

Насколько гипотеза лингвистической относительности (в слабой форме) подтверждается на практике, вопрос спорный. Существует немало экспериментов на эту тему, но их интерпретация не однозначна (в голову-то к человеку не влезешь).

Межязыковое сравнение: как повседневный сексизм зависит от гендерированности языка?

Пользуясь гипотезой лингвистической относительности, можно предположить, что в странах, в которых преобладают языки без грамматического рода, наблюдается большее гендерное равенство, чем в странах, где языки сильно гендерированы. Это хорошо работает на примере трёх языков: английского, французского и русского. В английском языке грамматический род утрачен, и англоязычные страны довольно прогрессивны в плане разрушения гендерных иерархий. Во французском гораздо больше гендерированных форм, и франкоязычные страны менее прогрессивны. Русский язык (и другие славянские) обладает ещё большим количеством гендерированных форм, и на постсоветском пространстве с сексизмом совсем всё плохо.

К сожалению, эта прекрасная закономерность рушится как только мы выходим за пределы Европы. Языки без рода — это ещё и турецкий или фарси, но Турция и Иран отнюдь не отличаются отсутствием гендерных ролей (хотя можно конечно предположить, что на момент формирования языков в этих обществах были другие гендерные отношения). Для того, чтобы установить связь между наличием рода в языках и гендерным равенством в странах, где на них говорят, Prewitt-Freilino et al. (2012) провели анализ 111 стран. В соответствии со степенью гендерированности, языки были разделены на следующие три группы:

1. Гендерированные языки, где все существительные относятся к какому-то роду: славянские, романские, немецкий язык, иврит, хинди и др.;

2. Языки с natural gender, где большинство существительных не имеет рода, но для обозначения людей существуют гендерированные слова: английский язык и скандинавские;

3. Безгендерные языки, где рода нет совсем: уральские, тюркские языки, фарси, китайский, суахили и др.

Разумеется, вряд ли можно было бы объяснить гендерное (не)равенство одним лишь языком, поэтому в качестве дополнительных переменных были взяты географическое положение, доминирующая религия, тип политической системы (демократия, авторитаризм, монархия…) и индекс человеческого развития. В качестве меры гендерного равенства был использован индекс Global Gender Gap. Основной вывод этого исследования в том, что степень гендерного равенства увеличивается в зависимости от типа языка следующим образом:

1. Гендерированные языки < 3. Безгендерные языки < 2. Языки с natural gender

Исследователь_ницы делают предположение, что недостаточное гендерное равенство в странах с безгендерными языками связано с тем, что в них формально гендерно-нейтральные слова воспринимаются как относящиеся к «мужчинам» (см. выше примеры для турецкого), при этом эти языки не обладают средствами гендерной спецификации, помогающими исправить это предубеждение. Что касается гендерированных языков, таких как русский, то они обладают таким значительным числом гендерированных окончаний, так что языковая реформа представляется чрезвычайно трудной. Лучшие результаты показали языки с natural gender, в которых для «включения» в язык «женщин» и гендерно-небинарных людей достаточно употреблять соответствующие местоимения: в английском she or he, s/he, singular they…

От себя хочу заметить, что полученные результаты относятся не столько собственно к языкам как они есть (в полном историческом развитии), а к тому, насколько легко в них можно провести языковую реформу. И если бы это исследование проводилось 50 лет назад, до начала реформ, когда к примеру, в английском повсеместно употреблялось he по умолчанию, то результаты могли бы быть другими.

Заключение

В целом, проблема языкового сексизма решается не столько изменением собственно языка, сколько изменением нашего восприятия. Потому как слова сами по себе не несут никакого смысла, пока мы не договоримся, что они означают и не начнём воспринимать их соответствующим образом. Исследования безродовых языков показывают, что отсутствие в них рода не спасает от того, чтобы многие существительные воспринимались как обозначающие «мужчин». Также нет гарантии, что если в результате языковой реформы родом по умолчанию будет «женский» род, — он не станет через какое-то время, когда все привыкнут, восприниматься как относящийся к «мужчинам», и всё не вернётся на круги своя. Ибо в «женском» роде нет ничего эссенциально такого, что не позволило бы относить его к «мужчинам», и наоборот.

Вопрос тогда, зачем такой активизм нужен? Мой ответ таков: изменение языка является не столько самоцелью, сколько средством поднятия проблем сексизма в обществе. Пока между «женским» родом и положением «женщин» существует символическая связь, изменение одного можно использовать, чтобы пытаться изменить другое. Наконец, использование феминитивов, подчёркиваний и прочего — это лёгкий способ показать свою политическую позицию без необходимости при каждом новом знакомстве объявлять «Здравствуйте, меня зовут … и я феминистка». Это как носить радужный значок или говорить в Украине или на Украине— значит заявить о своей позиции. О символической политике я тоже напишу немного позже.

  1. Alvanoudi, A. (2014). Grammatical gender in interaction: Cultural and cognitive aspects. Brill.
  2. Braun, F. (1999). Gender in a genderless language: The case of Turkish. Language and society in the Middle East and North Africa, 190-203.
  3. Doleschal, U., & Schmid, S. (2001). Doing gender in Russian. Gender across languages: The linguistic representation of women and men, 1, 253-282.
  4. Prewitt-Freilino, J. L., Caswell, T. A., & Laakso, E. K. (2012). The gendering of language: A comparison of gender equality in countries with gendered, natural gender, and genderless languages. Sex roles, 66(3-4), 268-281.